Регистрация Вход
Город
Город
Город

Жила-была елка

Елка. Снизу ее подсвечивает широкий сноп желтого света. Это отблески заходящего солнца, впервые за день проявившегося сквозь морозный воздух. На расстоянии нескольких метров от елки – ограждения, связанные бело-красной лентой. Снег вокруг прибит желтым строительным песком. Слева шуршит металлическими листами строящаяся сцена. За ней – МЧСовские палатки защитного зеленого цвета. Над ними колышутся замерзшие флаги Российской Федерации. За елкой – замороженные ели и сосны где-то вдалеке. Рядом с елкой – ни единого дерева. Елка смотрится одиноко.

К передней части сцены рабочие прикрепляют широкий клеенчатый щит. На нем написано большими красными буквами: «Главная рождественская ель России».

1



Рядом с елкой останавливаются две машины. Из одной выходит мужчина в шапке из вислого меха. Из другой – святой отец в темной рясе и шапке с каракулевой оторочкой. К ним подходят женщины в красно-белых куртках. Сзади на куртках написано большими буквами: «Россия».

– Вы поднимаетесь на сцену, говорите слова и спускаетесь с помощником окроплять елку. В это время хор поет, – говорят женщины святому отцу, сверяясь с бумажками в дерматиновых папках.

Святой отец кивает.

Быстро темнеет. Подсиненное небо прорезает тонкий блестящий полумесяц. Но держится от елки подальше – нависает над сценой, над рабочими, над камазом.

–  Идеальных  елок в природе нет, – говорит мужчина с голубыми глазами и покрытыми инеем бровями. На нем охотничьи сапоги. Задрав голову, он смотрит издалека на елку. Она такая высокая, что, если смотреть вот так, под таким углом, на небе видна только ее верхушка, и кажется, что других деревьев на этой территории вообще нет.

– Чтобы везде равномерно ветки были? Не-е-ет… – мужчина мотает головой. – Так не бывает по одной простой причине. С южной стороны их всегда больше. Я десять лет лесничим работал. У меня выбор новогодних елей был – как у вас еды в супермаркете. Но по два дня для себя елку выбирал. Кажется, красивая, а обошел ее – некрасивая. Где-то веток меньше, где-то форма не та. У этой –  идеальная  форма, – лесник показывает на высокую ель, растущую через дорогу. – А что если ее одну оставить? Одна ель никогда не будет смотреться идеально , сзади должны быть и сосны, и другие ели, которые будут создавать фон.

Рытвины на десятки метров вокруг елки засыпаны песком. Видно, что еще пару недель назад здесь росли другие деревья – ели и сосны, но их зачистили, чтоб никому и в голову не пришло списывать идеальность  этой елки на общий фон.

Мужчина еще стоит, задрав голову. Разглядывает елку. В его заиндевелых глазах – природная хитреца, с которой русский мужик произносит: «Врешь, нас не проведешь».

– Набили на нее веток, да и все, – говорит он. В голосе его звучал бы хохоток, если б мороз не ломал его на выходе – у самой бороды, взятой сосульками.

Ни одна из веток елки не кажется рожденной другим деревом. Все они спускаются вниз по стволу – пирамидально-идеально.   

– Зимой дерево прочнее. В нем сокостой начинается. Ствол твердеет, пилить тяжелей… Завтра пилой вжик-вжик – и все, – говорит он и уходит.

У палатки стоит мужчина в рыжей лисьей шапке, камуфляже и высоких охотничьих сапогах. С лицом цвета такого кирпично-красного, какой проступает от внутреннего жара, но никак не от холода.

– Можно палатку посмотреть? – вежливо интересуюсь я, запахивая пол-лица в шерстяной платок мышиного цвета.

Человек в лисьей шапке распахивает передо мной матерчатую дверь. Рядом с палаткой на железных ножках табличка: «Главное Управление МЧС России по Московской области».

За мной входит еще делегация – женщина в норковом полушубке, все тот же лесник и пара монахов. В палатке в два длинных ряда составлены столы, дерматиновые бежевые стулья с высокими спинками. На каждом столе по рации и блокноту. Эти два ряда в конце соединяет еще один стол. На нем кроме рации –  телефон . За ним – Георгий Победоносец, попирающий змея, а посередине – портрет Путина в обрамлении фотографий двух чиновников.

– Завтра тут будет двадцать градусов тепла, – говорит МЧСовец. – Будем проводить конференцию.

– На тему елки? – любопытно спрашивает один из монахов.

– Вы не поняли, – отвечает МЧСовец, – просто губернатор позвонил и сказал, что хочет провести совещание с лесхозом. Совещание и проводы елки – заодно. Такие палатки разворачиваются в чрезвычайных ситуациях.

– Сруб елки вы считаете чрезвычайной ситуацией? – спрашиваю я. – Исполняющий обязанности губернатора тоже так думает?

– Вы снова не поняли, – говорит МЧСовец, – губернатор меня не волнует. Вот когда у меня на территории падает вертолет, я выезжаю, тут у меня камазы, все загружено, сюда сажаю группы, карты у нас, компьютеры, телефоны. Главное – не искать, а главное – найти. Определяемся со всеми службами – ментами, ну если так по-простому говорить, Министерством транспорта, службой исполнения наказаний. Вот все искали вертолет (Разбившегося бизнесмена Царева – «РР»), а нашел один егерь. Шел и нашел.

– А палатку для прессы покажете? – спрашиваю я.

– А вы что, пресса?!

– Да ну что вы! Скажете тоже! – поправляю платок.

Заходим в другую палатку. Здесь несколько маленьких столиков, пара блокнотов. Флаги, портреты Путина и все.

– Хило… – говорю я.

– Вот здесь будут три ноутбука с выходом в интернет, здесь сажаются люди, здесь – принтер и тоже ноутбук. Чай, кофе. А, может, я, правда, что упустил? Расскажите мне, как надо.

– Горячий шоколад, – серьезно говорю я, – это необходимость. Такой праздник и без горячего шоколада для прессы? Будь я прессой, я бы прямо потребовала шоколада!

– Но вы же не пресса… Шоколада не будет, – говорит МЧСовец.

– А как вас зовут? – спрашиваю я.

– Юрий Васильевич.

– У вас красивая теплая шапка, Юрий Васильевич, – говорю я.

– Завтра переоденемся. Завтра будет форма и все! И все!

2



Рабочие вкапывают в землю высокие подпорки, в темноте похожие на копья. На одну из них садится месяц. Ночь все ближе. Хотя солнечный пожар еще догорает на горизонте. Елка стоит неподвижная, как будто происходящее ее не касается. Звезды поблескивают над лесом с этой стороны и со стороны дороги, но все они как будто чуждаются елки. Над ней не горит ни одна звезда. Как будто и сам лес сторонится ее – самой красивой в этом лесу, самой красивой на территории Российской Федерации.

 


На следующий день

Утро. Минус двадцать семь градусов. Белые медведи, зеленые Шрэки, голубые зайцы и ослы вылезают из автобусов. Сотрудники полиции, сгрудившиеся у дороги, перегораживают им проход и, прежде чем пропустить, интересуются целью их визита.

С елкой за ночь произошли изменения: дерево обмотали веревкой, приставили к нему желтый подъемный кран, который подхватит его за верхушку и не даст упасть, когда пила перережет ствол. Елку окружают журналисты с камерами и микрофонами.

Из подъехавшей машины выходит вчерашний священник. Пресса бросается к нему.

– Господь поможет и в трудах, и в учебе детям. И нам храм восстанавливать… – говорит он в микрофоны. Телевизионщики смотрят на него с серьезными лицами.

– А как вас представить? – спрашивают его.

– Благочинный Рогачевского района, – говорит он, – игумен… Только не иегумен, как говорят некоторые, а игумен…

Из автобусов со стороны дороги выкатываются танцоры в красно-белых куртках и белых шапочках, синтетические волокна которых встали дыбом и мягко колышутся.

– Если вы сразу со сцены пойдете окроплять, пресса ринется за вами, – говорит игумену женщина в костюме матрешки. Вчера она была в куртке с надписью «Россия».

Игумен обещает сразу со сцены не идти окроплять «растение» во избежание метаний прессы.

– Бензопилу окропите, батюшка, – говорит один из стоящих рядом мужчин. – Полейте ее водой, чтоб замерзла.

– Пила – такая язва, – отвечает ему другой, – ее водой не заморозить. Техника – она ведь живая, у нее все равно организм свой. Ее любить надо.

Рядом с елкой появляются двое мужчин с оранжевыми электропилами. Пресса бросается к ним. Пилы заводятся. Зубцы блестят в нескольких сантиметрах от ели. Блестят и рокочут, словно от злости, что не могут дотянуться до ее сокостойного ствола. Попозировав для камер, мужчины выключают пилы. Все ждут и.о. губернатора Андрея Воробьева.

– Ну когда же он приедет? – ноет пресса, переминаясь с ноги на ногу.

У палаток медведи, ослы, зайцы и дети водят вялый хоровод. На сцену выходит Матушка-Зима в бело-голубом атласном платье. Ее микрофонный голос на морозе звенит.

– Эгей, скорей заходи народ сюда! Будем знакомиться! Потому что елка в Дмитрове – дело каждого.

Появляется Леший в зелено-коричневом костюме. На голове у него что-то вроде лоскутного гнезда. Поджавшись, он похож на комок лохмотьев.

– Вы хотите елку срубить?! – сварливо кричит он голосом мужика с похмелья. – Не бывать этому!

– Да ты не волнуйся, Леший, мы с этой елочки все шишечки соберем, семена посадим и вырастет из них огромный хвойный лес, – заискивающим голосом говорит Зима, хотя со сцены хорошо видно, что на елке – ни одной шишки. – И нам хорошо, и Дмитровскому лесничеству не обидно! – добавляет она.

– Нет! Не согласный я! – хрипит Леший.

– Как? – спохватывается Зима. – Опять не согласный? Но как же нам теперь быть? Ведь не будет праздника без рождественской ели! Да и всех уже известили, что главная ель России приедет из Дмитрова… Ты же раньше не против был?

– А сейчас против! – Леший топает ногой. – Рубите каждый год елки, а благодарности никакой! Даже подарочка ни разу не подарили… Забыли все обо мне…

– Так вот в чем беда? Тогда в этом году будем праздновать все вместе! – звенит Зима.

Она приглашает на сцену Санта-Клауса, говорящего со странным акцентом. Дарит ему «замечательные» шишки, завернутые в блестящие бумажки, и обещает, что из них в Лапландии вырастут такие же изумрудные ели, как эта. За ним на сцену поднимается игумен, произносит торжественные слова и идет окроплять ель. Зима объявляет дмитровское молодое дарование, которая выходит в русском народном костюме и зычно поет «Валенки». Люди в такт переставляют одеревеневшие ноги. Не в такт двигается хоровод – медведи, зайцы и дети, взявшись за руки, еле отрывают лапы и ноги от снега, посыпанного песком. Кажется, это хоровод механических игрушек, в которых заканчивается завод. Все ждут и.о. губернатора. В эту минуту он летит сюда на вертолете.

В противоположном конце от сцены в палаточных ларьках продают пирожки с мясом, горячую картошку с подливой, холодные сырники и водку. По площадке бегают дети, русские красавицы в белых сапожках. Люди в валенках. Гама нет. Есть только музыка, несущаяся из колонок и сосульчатый голос Зимы.

Выходит солнце – очень резкое, как всегда в мороз. От него слезятся глаза. Елку бросили журналисты. Она стоит одна, обмотанная веревкой.

Через два часа в ожидании и.о., чтобы обязательно встретить его песнями-плясками, концерт идет по второму кругу. Молодое дарование таким же зычным голосом поет те же «Валенки». Люди, пришедшие на праздник, пляшут активней – чтоб разогнать в ногах кровь. Пустые губернаторские палатки охраняют закоченевшие люди с рациями.

Я обхожу сцену, перелезаю через ленточное ограждение. За елкой стоит мужчина в бордовой куртке. У него седая борода, покрытая инеем. Он похож на седого гномика, вылезшего из норки посмотреть на людей из укрытия.

– Что вы тут делаете?

Он поднимает на меня холодные голубые глаза в красных прожилках.

– Прощаюсь с елкой.

– Вы давно ее знаете?

– Давно, – человек сморкается.

– И все эти ветки – они ее?

– А чьи ж? Она такая, какая есть.

– Вы что, ее любите?

– Люблю! – с вызовом говорит он.

– Вы лесник?

– Да.

– И вы тоже будете ее пилить?

– Конечно, – говорит он, упирается рукой в ствол, и его подбородок мелко трясется раз, а потом два.

– А какая она, эта елка?

– Она – любимица моя. А характер у ней – женский. Она ласковая очень и мягкая. Я всю ночь проплакал, – говорит он и поднимает на меня красные глаза, в них снова вызов, как будто лесник не уверен, что я не стану над его слабостью смеяться.

Я оставляю его шептаться с елкой. Он прислоняется к ее стволу. Что он ей сейчас говорит? Чтобы она не пугалась этой свистопляски, разыгравшейся на территории, зачищенной от ее лесных родичей ради того, чтобы праздник состоялся? Праздник, который для жителей Дмитровского района – не только праздник, но и чрезвычайная ситуация, связанная с риском обморожения конечностей? Или, может быть, он говорит ей, что зато она будет стоять на Соборной площади и сам президент страны ей окажет честь? Что она проживет еще три недели в золоте и стекле, и это лучше, чем вечность? А может быть, он просит у своей любимицы прощения за то, что он сам своими любящими руками перепилит ей ствол?

Скоро елку снова окружает пресса.

3



– Он уже подъезжает, – переговариваются журналисты, переминаясь с ноги на ногу.

– А что вы хотите? – спрашивает какой-то мужик, присоседившийся к прессе. Он же – Воробьев. А воробьи – птицы медленного полета.

И.о. подъезжает, когда терпеть уже невозможно. К дороге медленно приближается белый микроавтобус, черная машина и еще черная машина с мигалкой. Выскакивает охрана. За ними – мужчина в белой кудрявой дубленке. С по-голливудски широкой и не совместимой с нашими климатическими условиями улыбкой он пробегает несколько метров в направлении толпы, приникшей к дороге. И останавливается, как перед невидимой преградой, поставленной самим морозом. Если б это было кино, в этот момент ему под ноги нужно было бы бросить цветы – слишком бела и кудрява на нем дубленка и слишком ослепительна его улыбка. 

Замерзшие люди бросаются к и.о. Воробьеву так, словно он сейчас достанет из-за спины мешок и будет разбрасывать над ними подарки. Сразу видно, что это – еще и.о., а не видавший виды губернатор. Воображает, что его можно любить лишь по факту праздника, улыбки и прибытия. Впрочем, может, он и прав, ведь по принципу МЧС, изложенному мне вчера Юрием Васильевичем, главное – не ждать, и главное – не условия и длительность ожидания. Главное – это то, что он, наконец, приехал.

В небе появляется подарок – вертолет, из которого машет Дед Мороз. Вертолет приземляется возле елки. Из него выходит Дед Мороз и два «разбуженных» медведя. Журналисты бегут встречать и.о. Елка снова ненадолго остается одна.

Люди, подзарядившиеся от приезда и.о. и Деда Мороза, притопывают и приплясывают. Снова заводится хоровод. Праздник продолжается. Я уезжаю, не дождавшись сруба. Елка, обмотанная веревкой, верхушкой достающая до подъемного крана, стоит тихая, живая, и лучи последнего в ее жизни холодного солнца прорезают ее ветви.



Источник: http://www.rusrep.ru/article/2012/12/18/ahmedova_yolka/

Поделитесь с друзьями:

Смотрите также:

елки. Новый год новый год Новый Год

 

Комментарии:

atlakatl

Длинно и малосмысленно.
Минус.

Ответить

Вот и я не люблю "многабукав".

Ответить

 
Автор статьи запретил комментирование незарегистрированными пользователями. Пожалуйста, зарегистрируйтесь или авторизуйтесь на сайте, чтобы иметь возможность комментировать.