Размышления о русской интеллигенции - окончание

Утоление апокалиптической жажды: крестный путь интеллигенции.

Читая работы Федотова, можно выделить несколько  вех,  которыми  он обозначает  этапы  последовательного  развития у интеллигенции ее базовых характеристик - беспочвенности  и идейности. В среде русской  интеллигенции  первая  такая  веха - французская революция,  которая наглядно показала, что может  ожидать самодержавие, если новейшие западные идеи  будут  продолжать свое свободное проникновение в Россию.  Не  сразу,  но  начинается эпоха измены русской монархии Западу, ее неверия в свое призвание, период "сплошной реакции".

По мнению Федотова, интеллигенция начала XIX осталась верной себе и традиции Петра. Не она изменила русской монархии, сама монархия изменяет своей просветительной миссии, и окончательно это произошло во времена Александра I. Александром двигал не личный страх - за корону, за власть, - а страх перед свободой, неверие в человека, неверие в свой народ. Измена монархии западным ценностям не означала возврата к Руси, к забытым стихиям народной жизни, а была просто топтанием на месте, эпохой "замораживания" России, по выражению Победоносцева.

Пока еще чуть только "треснувший" в течение XVIII века союз интеллигенции с монархией просуществовал до 14 декабря 1825 года - до резкого их разрыва. Теперь "отныне и навсегда",  - пишет Федотов, - интеллигенция "покидает царские дворцы". Декабристы по своим политическим идеям, по своему социальному оптимизму и даже по форме своей революции (дворцовый переворот) оставались ещё людьми XVIII века. И в этом отношении они не были предвестниками новой эпохи, а лишь завершали собой старую. В декабристах последний раз в русской истории слиты "две линии птенцов гнезда Петрова: воинов и просветителей".

Последним русским поэтом, в котором идеалы служения государству и идеалы свободы находились в гармоничном единстве, был А. С. Пушкин. Одну из своих статей, посвящённых творчеству Пушкина, Федотов так и назвал "Певец Империи и свободы". Свобода составляла основу творческого духа Пушкина, но в то же время он никогда не отъединял своей личности от мира, от народа и русского государства. В то время как тема свободы постоянно менялась в творчестве Пушкина - от внешней, политической свободы поэт движется к внутренней свободе духа, - тема Империи остаётся неизменной на протяжении всей его жизни. Федотов замечает при этом, что и сама Россия, в отличие от более поздних русских поэтов, таких как Некрасов или Блок, была дана Пушкину не только в женственном аспекте - природы или народности, но и в мужеском - государства, Империи. Смерть поэта завершает целую идейную полосу русской истории и " ...  с весьма малой погрешностью можно утверждать: русская интеллигенция рождается в год смерти Пушкина", - говорит Федотов, имея в виду, так сказать, "чистую" интеллигенцию. " Как только Пушкин закрыл глаза, разрыв Империи и свободы в русском сознании совершился бесповоротно. В течение целого столетия люди, которые строили или поддерживали Империю, гнали свободу, а люди, боровшиеся за свободу, разрушали Империю. Этого самоубийственного разлада  -  духа и сил - не могла выдержать монархическая государственность".

Необходимо остановиться немного на характере 30-х годов XIX века, поскольку и Федотову, и многим другим русским мыслителям эти годы представляются переломными в истории русской культуры и годами зарождения интеллигенции в общепринятом смысле слова. И здесь федотовский анализ глубже и интереснее, чем это обычно принято в российской историографии - от декабристов к славянофилам и западникам, затем к Герцену и разночинцам и потом к революционной интеллигенции конца XIX - начала XX века. В 30-е годы, по Федотову, с одной стороны, в поместном и служилом дворянстве складывается до известной степени национальный быт. Уродливый галлицизм преодолевается со времени Отечественной войны, и дворянство начинает подходить ближе к быту, языку, традициям крестьянства. Здесь, в 30-х годах, и лежат истоки подлинно национальной дворянской литературы - Аксакова, Лескова, Мельникова, Толстого. С другой стороны, в области чистой мысли именно в 30-е годы интеллигенция осваивает самые глубокие и сложные явления европейской культуры, место поверхностного "просвещения" занимает немецкая философия и гуманистическая наука; Необходимо отметить, что 30-е и 40-е годы стали и годами рождения русской науки. В это время происходит наконец культурное завершение дела Петра и вместе с тем достигнут предел законной европеизации. Дальнейшее западничество русской интеллигентской мысли будет только бесплодным и косным твержением задов.

Таким образом, получив необходимый для своего полноценного развития западный элемент, русская культура, особенно литература, не сразу, но смогла выразить в слове накопленное за  века  молчания. Федотов еще раз акцентирует суждение, что "только Петербург  расколол пленное русское слово, только он снял печать с уст православия". Именно поэтому справедливым представляется  вывод Федотова, что "в Толстом и Достоевском впервые  на  весь  мир прозвучал голос допетровской Руси,  христианской  и  даже,  может быть, языческой". А русская церковь "именно  в  XIX  веке обретает свой язык, начинает формулировать догмат и строй православия". И, при всем западничестве  образованной  части  русского общества, родная почва не могла не притягивать. В новой  культуре русская тема "приобретает все большую ясность и  чистоту".  Более того : "начавшись революционным отрывом от Руси, двухвековая  история Петербурга есть история  медленного  возвращения.  Перемежаясь реакциями, но все с большей ясностью и чистотой звучит русская тема в новой культуре".

В 30-е гг. стремление к почвенности, к "обретению корней" проявилось уже совершенно отчётливо. "От Шеллинга и Германии к России и православию - таков "царский путь" русской мысли". Однако в это же время зарождается русская интеллигенция новой формации, предельно беспочвенная и отрешённая от действительности и виной этому - "политический вывих русской жизни". Историческая память интеллигенции оказывается подавлена кровью мучеников: Радищевых, Рылеевых, и она не заметила св. Серафима, не принимает православия постных щей и "квасного" патриотизма. Здесь начинается новый этап драматической русской истории.

В 60-е годы традиции дворянской интеллигенции подхватывают разночинцы. Разночинные интеллигенты, круто порвав со "страной отцов" (духовной, купеческой и крестьянской Россией), в качестве плебеев не могли понять и принять дворянскую культуру. Оставшись вне всякой классовой и национальной почвы, они могли только следовать новомодным течениям европейского "прогресса". Интеллигенты-дворяне, в силу своей образованности,  знания  иностранных  языков, общения с Европой, не только хорошо знали новые идеи,  но  и имели под ними в качестве  опоры  свой  высокий  общекультурный уровень.  С приходом же разночинцев этот уровень неуклонно начинает снижаться. Федотов справедливо констатирует, что  "разночинцы могли лишь поверхностно прикоснуться  к  западной цивилизации. Они усваивали некоторые из ее "последних  слов",  но не понимали и не любили ее веками сложившегося строя".

В этом проявляется одна из  сторон  трагедии  интеллигенции, понимаемая шире как трагедия всей русской  жизни.  Чувствуя  свою  отсталость, "скудость", люди, поставившие целью своей жизни  служение обществу, были не в силах понять и осмыслить культуру, на которую хотели ориентироваться, не видели ее религиозных корней, не осознавали, что расцвет ее остался позади, и -  как следствие  этого - хватались за современные позитивистские идеи, которые рано  или поздно ими, или новым поколением, отвергались,  а  образовавшаяся пустота заполнялась новой системой догм.

Итак, слабость русской интеллигенции состояла в том, что, выйдя из дворянского сословия, она не только не обладала политическим опытом, но и продолжала по старой "дворянской" привычке дышать воздухом весьма далеких от жизни идей, порождающих в свою очередь, по замечанию Федотова   "максимализм программ, радикализм тактики". В работе "Революция идет" мыслитель делает важное наблюдение: западническое содержание идеалов интеллигенции при ее хронической борьбе с государственной машиной с необходимостью порождало синдром антинационализма: "Все, что было связано с государственной мощью России, с ее героическим преданием, с ее мировыми или имперскими задачами, было взято под подозрение, разлагалось ядом скептицизма. За правительством и монархией объектом ненависти становилась уже сама Россия: русское государство, русская нация".

Однако, искренне желая европеизации  России,  русская  интеллигенция вместе с тем не могла опереться и на тысячелетнюю традицию Европы: "...Начавши с перевода нашу историю, мы сочли для  себя  излишним "эллинское суемудрие" и за то обречены были снова сделаться переводчиками при Петре, чтобы до сих пор пробавляться переводной немецкой подшивкой - при живом  сознании  и  бесспорной  наличности собственных творческих сил". И вот трагический результат:  не  имея опоры в  европейской  духовной  традиции,  интеллигенция  утеряла ориентиры и на родной почве. А той западной культуры,  которую  она смогла освоить хватило ровно настолько, "чтобы оторваться от России, возненавидеть ее быт и веру". В итоге такого  рода отрыв приводит к нигилизму 60-х годов, когда идеи западников были упрощены донельзя, опасная болезнь  отрицания приняла самые фанатичные формы  и распространилась на всю культуру.

Вместе с тем старая традиция и старый уровень русской культуры не погибли от этого "нашествия варваров". Пережив 60-е годы, они продолжали расти и развиваться преимущественно в почвенных, "реакционных" течениях русской мысли. Однако их духовная значимость и культурный уровень были обратно пропорциональны исторической действенности. Линии русской интеллигенции и русской культуры неотвратимо расходятся, и "к XX веку это уже две породы людей, которые перестают понимать друг друга".

Отрыв шестидесятников от почвы так резок, что перед их отрицанием отходит на задний план идейность и на короткое время доминантой выступает чистый "нигилизм". Федотов отмечает, что уже многократно была показана отрицательная связь, существующая между духом русского православия и нигилизмом. Отсутствие мира гуманистических ценностей делает бгоотступника уже не человеком. Нигилизм 60-х годов жизненно был в достаточной мере отвратителен - "предел падения русской души". "Это второе по времени освобождение "бесов", скованных веригами православия. Всякий раз взрыв связан с отрывом от национальной почвы новых слоёв - дворянства с Петром, разночинцев с Чернышевским, крестьянства с Лениным".

Впрочем, существовала и другая  сторона  охарактеризованного  выше снижения культурного уровня интеллигенции. Такой "тонкий слой европейской культуры" оказался все же  бессилен  перед  национальной "натурой", и в характере людей, которые идейно были  так  далеки от народа, все же проступали некоторые характерно русские черты. Долго накапливаемая и редко имевшая выход вовне "религиозная  энергия" становится источником и радикализма нигилистов, и своеобразного религиозного подвижничества, соединения несоединимого - презрения к людям и готовности отдать за них жизнь, маска цинизма и целомудренная холодность. Здесь, замечает Федотов, и лежит ключ к бескорыстному героическому большевизму "старой гвардии".

Анализируя федотовские тексты, можно обратить внимание, что мыслитель часто проводит параллели  между  подвижниками  христианства и мятущимися интеллигентами.  Впервые  "религиозный  корень русского интеллигентского миросозерцания, отсутствующий у либеральных западников" вскрывается в нигилизме.  В 70-х годах "стихийное безумие религиозного  голода,  не  утолённого целые века.", неожиданно прорывается у народников, во время массового исхода в народ. Хотя корни этого движения, как и всякого религиозного движения, до конца необъяснимы, Федотов сравнивает народников с христианской сектой, сродной тем, что возникли на почве раскола, бегунам, беспоповцам, взыскующим града, с эсхатологической устремлённостью, с жаждой огненной смерти. Этому  изменению  интеллигентского  "лица" способствовали и среда, из которой выходило новое поколение  ("поповичи"), насыщенная религиозностью,  и  всегда  максималистичные религиозные потребности русской души, и  проявившаяся  в  чувстве ответственности "за грехи отцов-крепостников", в "жажде  служения меньшому брату", в "самоунижении перед ним" национальная  кенотическая традиция.

В контексте данного исследования особо хотелось бы выделить мысль Федотова, что в это время интеллигенция уже не выступает продолжателем "дела Петрова", дела просвещения и раскрепощения Руси, как представлялось многим интеллигентам и их теоретикам вроде Милюкова. "Движение, в идее утверждающее крайнее западничество, разоблачает себя как русская религиозная секта... Аввакум - против Петра, воскреснув, расшатывает его Империю. ...Запад даёт, как некогда "жидовство", новые символы и догматы. Но идолам молятся как иконам, по-православному".

В последнее пятидесятилетие истории Российской  империи  это "бессознательное религиозное" отношение интеллигенции к  политике было одним из тех определяющих моментов, которые  делали  революционный взрыв все более неизбежным. Вот как описывает это обстоятельство Федотов в своей известной работе "Революция идет" : "Так называемая политическая деятельность интеллигенции зачастую была, по существу, сектантской борьбой с царством  зверя-государства  -  борьбой, где мученичество было само по себе завидной целью.  Очевидно у этих людей не могло не найтись никакого  общего  языка  с властью, и никакие уступки власти уже не могли бы насытить апокалиптической жажды. В этом была заколдованность круга".

Народники 70-х годов были последней "вершиной русского интеллигентского сознания". Если в нескольких  словах  передать  мысли Федотова о последующей эволюции интеллигенции, то,  в  целом,  по его мнению, это процесс разложения, долгая агония, несмотря на огромный чисто  количественный рост в десятки, а порой сотни раз. Происходит  распад "по двум линиям : понижения идейности, возрастания почвенности". Эсхатологические ожидания, как всегда, заканчиваются разочарованием. "Царство Божие не от мира сего...", и бродячие апостолы становятся политическими убийцами.

И поражения и победы интеллигенции становятся  для  нее  гибельными. Поражения (особенно в революции 1905 г.) вызывают  деморализацию в ее многочисленных рядах,  растерявших  былую  твердость и аскетизм. Победы также разлагают ее, поскольку лишают самого смысла существования, приближая  к  интеллигентам,  казалось бы, столь ими желанную власть, которую они на самом деле презирают и боятся. Многие их них находят себя в  "будничной  культурной  работе",  в науке, в искусстве, в церкви. Другие же целиком отдались "священному безумию" революции, в котором "испепелили" себя в некоем "эротическом помешательстве". Федотов пишет по этому поводу: "лучшие впитывались  творящейся  русской культурой, слабые опускались, чтобы  всплыть  вместе  с  накипью русского дна в октябре 1917 года".

Трагедия интеллигенции заключалась ещё и в том, что дело, которое она первоначально поставила себе как эсхатологический идеал, постепенно становится русским государственным делом. Дворянская Россия, начиная с 1861 года, неуклонно разлагается, и самодержавие неизбежно гибнет вместе с ним. В обществе, хотя и "подмороженном" в годы реакции 80-х и 90-х годов, назревает необходимость реформ. "Революция, убитая Достоевским в идее, оправдывается уже политической необходимостью". Отсюда - возрождение революционного движения в конце 90-х годов, оживлённое появлением марксизма. К этому времени в России появились новые социальные силы - рабочие и промышленники, и которые начинают реальную, а не призрачную классовую борьбу. Пролетариат, оторванный от народных (то есть крестьянских) корней, сам стал идеальной почвой, которую наконец-то смогла обрести революционная интеллигенция. "Русская социал-демократия, несомненно, самое почвенное из русских революционных движений... В этом свете понятен особый пафос классовой идеи в России и особая ненависть к интеллигенции в марксистском лагере. Для него "классовый" означало "почвенный", "интеллигенция" - мир старой, отрешённой кружковщины XIX века".

Федотов не обходит стороной ещё один вопрос, мимо которого не может пройти ни один внимательный исследователь русской революционной интеллигенции. Этот вопрос - роль еврейства в русской жизни конца XIX - начале XX века. Федотов отмечает, что в это время еврейство активно вливается в ряды русской интеллигенции, усиливая её денационализированную природу и энергию революционного напора. Российское еврейство той поры, подобно интеллигенции Петровской эпохи, максимально беспочвенно, интернационально по характеру и необычайно активно под давлением тысячелетнего пресса. "Его ненависть к царской и православной России не смягчается никакими бытовыми традициями. Еврейство сразу же занимает в русской революции руководящее место. Идейно оно не вносит в неё ничего... при оценке русской революции его можно было бы сбросить со счетов, но на моральный облик русского революционера оно наложило резкий и тёмный отпечаток".

Федотов в целом ряде своих работ уделял большое  внимание сложным  и  противоречивым  предреволюционным  десятилетиям России и роли интеллигенции в эту эпоху. Хотя Россия все глубже  и  стремительней  европеизировалась, вечное недоверие народа к интеллигенции осталось все же непреодоленным. "Это недоверие лишь видимо зарубцевалось в революции  1905  г. и снова в 1917 году разверзло между  народом  и  интеллигенцией  пропасть, похоронившую не только царскую власть, но и демократическую революцию". Остановимся ещё на оценке Федотовым большевистской революции и роли в ней интеллигенции.

Отметим сразу, что мыслитель не  разделял  взгляды,  которые считали большевизм своеобразным  итогом  эволюции  интеллигенции, выводили его непосредственно из ее "максималистической  и  народной стихии". Действительно, хотя в большевизме было  представлено  "множество  отдельных   элементов    русского    радикального сознания", сама природа его  "максимально  противоположна  русской интеллигенции : большевизм есть преодоление интеллигенции на путях революции".

По иронии судьбы во главе русской революции оказались  вовсе не те, кто десятилетиями мечтал об  освобождении  народа,  находясь от него на определенной дистанции, а новая формация  революционных деятелей. Она образовалась из слияния  верхушки  "сознательных пролетариев" с  настоящими  "профессионалами  революции". "Революционный скиталец" обрёл наконец ту почву, которую он безуспешно искал в течении двух веков. Однако это далеко не единственный путь преодоления интеллигентского сознания. Почвой для оседания кочевой интеллигенции может быть любое подлинное "дело". Для многих такой почвой стала наука, но и всякое другое профессиональное дело, взятое как призвание, с чувством личной ответственности, выводит из кочевого быта. "Деловитость и интеллигентность несовместимы". Здесь можно вспомнить слова Изгоева, который писал в "Вехах": "Средний массовый интеллигент в России большею частью не любит своего дела и не знает его. Он - плохой учитель, плохой инженер, плохой журналист, непрактичный техник и проч. и проч. Его профессия представляет для него нечто случайное, побочное, не заслуживающее уважения. Если он увлечется своей профессией, всецело отдастся ей - его ждут самые жестокие сарказмы со стороны товарищей, как настоящих революционеров, так и фразерствующих бездельников".". Большевистское отношение к революции  как  к "делу", так, как смотрят на своё дело капиталистический купец или дипломат, вне всякого морального отношения к нему, всё подчиняя успеху, положило конец скитаниям революционной интеллигенции. Способствовало  этому  и "радикальное упрощение интеллигентского  сознания"  большевиков. Коренное отличие от их предшественников проявилось в том,  что  в революции старые интеллигентские партии были разгромлены. Большевики оказались "...единственной сектой,  стремящейся  к  государственной диктатуре. Вот почему нелюбимый интеллигенцией и ненавидящий ее большевизм один имел некоторые шансы. Но  его  диктатура означала гибель интеллигенции".

В народной революции, осуществившейся как бунт,  как  "исток застоявшихся сил", когда отбрасывается все ограничивающее и стесняющее, большевизм получил свою питательную среду. Именно  обстановка праздника "дикой воли" сделала близким  для  народа  размах планов большевизма. В своей работе "Судьба нашей духовной культуры" Федотов  справедливо  характеризует  большевизм  как  явление "глубокого духовного распада интеллигенции" и в  то  же  время  как "форму революционной активности действительно пролетарских  слоев народа." "Чуждый совершенно кенотических, жертвенных,  и,  вообще, этических идеалов, он лишь в своем максимализме  и  жажде  радикального преображения  мира  соответствовал  смутным  религиозным запросам русского народа".

Вихрь 1917 года срывает  народ  с  устоявшейся и утрамбованной исторической почвы, в результате чего он "теряет веру в Бога, в  царя,  теряет быт и нравственные устои", а когда, наконец, вихрь утихает,  наступают 20-е годы, с их НЭПом, жаждой наживы, пропагандируемым  американизмом, мещанством, - оказывается, что  "западничество  становится  народным, отрыв от национальной почвы - национальным фактом". В  результате принесшее неисчислимое количество жертв "вековое противостояние  интеллигенции  и  народа  оканчивается". "Интеллигенция, уничтоженная революцией,  не  может  возродиться, потеряв всякий смысл".

Однако Федотов, заканчивая "Трагедию интеллигенции" мыслями о  возрождении России,  все-таки снова возвращается к понятию "интеллигенция". Последняя, вечно оторванная от народа, теперь  должна  стать хранительницей его религиозного и национального сознания ; интеллигенция в России 20-х годов - это то меньшинство, которое  живет "запросами духа", в отличие от большинства, живущего  "хозяйственными злобами дня". Развивая эту типологизацию, Федотов говорит о "двух Россиях", противостоящих друг другу. Нет, думаю, нужды говорить, какой России отдает свои симпатии Федотов. России духа, православной России.