Pelemen 7 октября 2006 г. 13:11 #
Первый!!=)
{Ответить}

Hanter 7 октября 2006 г. 13:49 #
Было-бы интересно посмотреть на всё :).
{Ответить}

Лёха 7 октября 2006 г. 15:09 #
да, я бы тоже там хотел побывать,Музей душ, наверняка сам колпак сорвал во сне..
{Ответить}

Skotoborist 7 октября 2006 г. 15:59 #
Фотки конечно не помешали бы....
{Ответить}

Hehemon 7 октября 2006 г. 16:05 #
А я видел с фоток какиее-то сооружения из костей и черепов - вот там бы я побывал...
{Ответить}

томич 7 октября 2006 г. 17:05 #
3. Музей душ усопших. Рим. Италия - тут был этим летом
{Ответить}

Sorrowful 7 октября 2006 г. 17:44 #
Hehemon: Вот почитай "Память смерти. Костница Седлецкого монастыря
Кутна Гора сейчас заштатный чешский туристический городок, из-за редкой красоты внесенный, правда, в списки ЮНЕСКО. Так было не всегда. Некогда здесь была почти что вторая столица Богемского королевства, богатый и славный город, гордящийся изобильными серебряными рудниками и королевской резиденцией. Где рудники – там и монетный двор, а чешский серебряный грош до поры был одной из самых ходовых валют средневековой Европы. Потом приток серебра из Вест-Индии сильно обесценил кутногорские монеты, а гуситские войны, баталии Тридцатилетней войны и многочисленные эпидемии чумы обескровили город. Только к началу XVIII века он несколько оправился, обзавелся крупной иезуитской коллегией и уютными барочными фасадами.
Оправился к этому времени и близлежащий Седлецкий монастырь. Эта почтенная обитель славилась не столько братией, сколько своим древним кладбищем, поскольку одному из ее настоятелей аббату Генриху (Индржиху) во время паломничества в Святую Землю пришла в голову благочестивая мысль привезти с собой в Чехию мешок палестинской земли и рассыпать ее на этом самом кладбище. На дворе был XIII век, расцвет крестовых походов, и перспектива без трудов и опасностей упокоиться в священной земле местных жителей необычайно привлекала. Да что там местных жителей – постепенно в Седлец стали свозить мертвецов не только со всей Богемии, но даже из Германии. Говорят, тяжело больные люди (особенно во время пресловутых эпидемий чумы) еще живыми добирались до монастыря, чтобы занять место. Из-за этого ажиотажа кладбище, конечно, пришлось за несколько веков неоднократно перекапывать, причем выкопанные костяки аккуратно складировали в монастырском склепе. К началу XVIII столетия просто складировать кости несколько наскучило, к тому же это начинало входить в противоречие с санитарно-эпидемическими нормами. То, что было решено сделать в итоге – вещь нетривиальная, но настолько вписывающаяся в мейнстрим барочной идеологии, что можно заподозрить в некотором участии основных проводников этой самой идеологии – иезуитов, благо они как раз в это время серьезно взялись за духовное окормление региона. Сорок тысяч скелетов разобрали на косточки, продезинфицировали и отбелили в хлорной извести, а затем позвали мастера-костореза Франтишека Ринта, поручив ему из этого своеобразного материала выполнить декор церкви Всех Святых. Мастер Ринт справился.
Если заглянуть в полумрак седлецкой Костницы (или по-латыни Оссуария: так прозвали эту церковь), не ожидая никакого подвоха и притом очень сильно прищурившись, то ничего необычного поначалу не видно – обычный позднебарочный декор, даже какими-то уже рокайльными элементами, только формы несколько необычные. Потом глаза уже сами собой широко распахиваются, потому что даже непугливого человека пробирает в крайнем случае изумление. Орнамент на сводах – из лопаток, позвонков и ключиц. Гигантская люстра – сама по себе полный анатомический атлас – висит на элегантных гирляндах из челюстей. Вместо кудрявых пухлощеких херувимчиков – черепа, черепа и черепа, сплетенные в бесконечные гирлянды. Дарохранительница и потир, стоящие в нишах по обе стороны от престола – из множества каких-то только специалистам ведомых косточек. На стене – герб местных сеньоров из рода Шварценбергов, так затейливо, по всем правилам геральдики выложенный, что просто диву даешься: какие только декоративные ресурсы скрывает в себе, оказывается, человеческий костяк. Посередине – несколько погрТрахальных этажерок-обелисков, чуть ли не единственные некостяные объекты, но и на них аккуратно расставлены черепа с лучевыми костями. Но как ни старались, все тысячи скелетов реализовать не удалось, и сотни непристроенных костей с черепами просто сложили в гигантские аккуратные пирамиды: незатейливо, но впечатляет.
Конечно, это во многом просто очень своеобразное надгробие – такой вот памятник многочисленным смертям, зачастую явно катастрофическим: чуму по костям не очень распознаешь, а вот проломленные или изуродованные черепа заметны сразу. И тут приходится задумываться о том, как для барочного христианского сознания вообще была возможна мысль архитектурный надгробный памятник осуществить настолько макабрическим образом. Ведь разрыв с наработанной традицией здесь вроде бы очевиден. Для античности надгробный памятник – символ и даже материальный залог бессмертия, если понимать бессмертие в специфически античном смысле. Но надгробия же были поощрением к жизнелюбию для живущих: и в этом смысле античное memento mori означает памятование не столько о смерти как таковой, сколько о краткости жизни и о необходимости поскорее ею насладиться.
Справившись с чисто эмоциональным впечатлением от Костницы, трудно не заметить, что память, которую она нам предлагает – это, собственно, целая система памяти. В общем-то, это вполне закономерно, ибо барокко – это не только капризы и экстравагантность, но и декартовский esprit de systeme, «дух системы», который почти неизбежно оказывается оборотной стороной любой барочной «странности». И больше всего это заметно в архитектуре, какой бы она ни была. Какая-нибудь позднебарочная церковь, интерьер которой перегружен криволинейными пространствами, живописный плафон – хаотически роящимися ангелами и святыми, а фасад – тяжеловесными издевательствами над классическим ордером, оказывается на поверку довольно стройной системой, в которой четко обособленными слоями расположены подсистемы – подсистема объемно-пространственных построений, подсистема иллюзорно-перспективных построений, подсистема идеологически-богословских символов и так далее. То есть это, образно говоря, текст, форма которого как будто продиктована мятежной иррациональностью, а на самом деле облекает вполне стройный ряд ясных и рациональных подтекстов. И эта бурная патетика продиктована даже не столько субъективной мятежностью, сколько стремлением как можно универсальнее и нагляднее (чтобы пробирало как следует) все систематизировать. Аналогия с текстом помогает сопоставить такой ход мысли архитектора с ходом мысли тогдашнего гуманитария, которому ведь тоже хотелось все систематизировать, уложив в несколько слоев и в красочную оболочку. Какая-нибудь «Musurgia Universalis» Афанасия Кирхера, образца барочной иезуитской учености, – пример особенно наглядный, но любая энциклопедия (в оригинале – тоже порождение esprit de systeme) говорит о том же. Расположение статей по алфавиту – это общее место, все согласны, что так удобнее, но если отвлечься от общепринятости, то становится неясным, отчего, собственно, произвольное насилие над информацией, продиктованное условностями языка, располагает Гегеля перед Гоголем, а Бабеля перед Бебелем.
В чем-то такова и система памяти в Седлецком монастыре, где останки расположили без всякой хронологической и анатомической правильности. В ней тоже можно обнаружить несколько слоев, и в частности – слой архитектурный, на первый взгляд мало связанный с реальной архитектурой церкви Всех Святых. Дело в том, что пресловутые останки здесь трактуются во многом как система руин, при том своебразном понимании руины, которое характерно для барокко. Ведь для него, в отличие от романтизма, руины – повод не к личной мечтательности, а к раздумьям об объективной беспощадности времени. В этом смысле даже лучше, если руина будет неопознанной или даже выдуманной: объективированность раздумий парадоксальным образом становится острее. А значит, острее звучит вездесущее memento mori. То же самое происходит с седлецкими черепами. Одно дело – держать в руках череп Йорика и вспоминать его личность, и совсем другое дело – стоять перед тысячами черепов совершенно незнакомых тебе людей, о которых неизвестно буквально ничего – кроме того, что они жили. И тут совершенно не нужно знание о том, что такой-то череп принадлежал тому же горожанину, что и вон та косточка и вот тот позвоночник. Декор, в который превращены бренные останки – это та внешняя оболочка, которая только обостряет сумму уроков памяти, преподавемых посетителю этими человеческими руинами. И трудно острее потребовать, чтобы о них помнили." По Теме
НЕплохо было бы побывать во всех этих местах.
{Ответить}

Katya 7 октября 2006 г. 22:59 #
очень хотелось бы побывать в этих музеях! Томич, давай фотки из Музея душ успоших!
{Ответить}