Джо Розенталь (1911—2006) прослыл самым известным и продуктивным хроникером военных событий на Тихом океане. Его фотография, иллюстрирующая установку флага на горе Сурибачи (остров Иводзима), одной из господствующих высот острова, воплотила в себе стойкость американского характера и верность традиции всегда побеждать, отчего мгновенно стала иконой для целого поколения. Иводзима представляла и представляет собой вулканическую глыбу, на которой не растет абсолютно ничего. Тем не менее, в стратегическом плане остров был последней опорой сопротивления армии Императора, помогавшей защищать подконтрольные японцам территории. Потому победа на этом бесплодном клочке земли была жизненно важна для обеих сторон, особенно для американцев. Этим объясняется тот факт, что дома цветами встречали не только воевавших на острове, но и Розенталя.

Однако первый флаг был поднят над Иводзимой гораздо раньше, когда американцы еще не были полновластными хозяевами острова и стремились показать японцам, что их песенка спета — с одной стороны, и поднять боевой дух своих солдат — с другой. Поднятие первого флага запечатлел сержант Луис Р. Лауэри, но военное начальство приказало снять флаг, а вместо него водрузить новый – первое знамя захотел привезти домой в качестве сувенира министр ВМС США Джеймс Форрестел.

23 февраля 1945 года, четыре дня спустя после высадки американских войск на остров, на берег сошел спецкор Associated Press Джо Розенталь. Услышав о поднятии флага на Сурибачи, он побежал к горе со всех ног, но по дороге узнал, что флаг уже снимают. Прибежав на место, он увидел, как морпехи «делают дубль 2». Щелкнул затвор — снято.

Работа Розенталя творила чудеса. Сначала принесла автору Пулитцеровскую премию. Потом появилась на федеральных почтовых марках. Затем вдохновила Клинта Иствуда на создание фильма «Флаги наших отцов». Розенталь, в свою очередь, всегда отшучивался, рассказывая о том, как из-за скромного роста (1,65 м) ему пришлось подложить под ноги мешок с песком и груду камней, чтобы нормально сфотографировать открывшуюся картину.

Фотожурналисты не без зависти считали его крезом профессии, а после трагедии 11 сентября 2001 года от Розенталя уже не отставали и пишущие репортеры. Причина тому была своеобразной – некий Томас Франклин сделал своего рода воодушевляющий нацию ремейк, сфотографировав пожарных, поднимающих флаг над развалинами Всемирного Торгового Центра. Но не только снимок Розенталя предстает как пример великолепной постановки. Любили режиссировать сюжет и в советском фоторепортаже. Маэстро причесывал взлохмаченного тракториста, поправлял бретельку счастливой доярке, давал им в руки по гаечному ключу и говорил, какую позу принять, чтобы выглядеть максимально пролетарски, а другой рукой убирал неприглядные предметы обстановки подальше от «глаза» объектива. Учили подобным премудростям и Евгения Халдея (1917—1997). Потому нет ничего удивительного в том, что в Берлин фотограф прибыл с тремя разными красными знаменами — он ведь не мог знать наверняка, какое будет лучше смотреться над каким зданием и в какой части города!

Все советские фоторепортеры, прошедшие войну, сражались наравне с простыми рядовыми и, в большинстве своем, вернулись домой с орденами (если выжили). Не был исключением и Евгений Халдей. Если снимок Розенталя воплощал падение Японии, как непосредственного врага Штатов, то работа корреспондента ТАСС символизировала победу советского солдата над фашизмом как таковым. Халдей пробирался вглубь Берлина миллиметр за миллиметром вместе с танками и пехотой. Автор, как было принято, прошел войну от начала до конца. Первый снимок сделал в 1941 году – люди с тревогой вслушиваются в то, как репродуктор сообщает о приходе войны. Все четыре года Халдей провел в строю, сводя с нацистами личные счеты: его отца и сестер заживо закопали в киевской шахте, таким образом, лишив фотографа последней родни – дед и мать погибли, когда ему был один год, в результате антисемитского погрома; сам Евгений получил пулю в грудь, но выжил...

Забравшись на крышу Рейхстага, он не сразу нашел идеальную для съемки точку. Но именно ракурс, в конечном счете, определил будущее «триумфального» документа эпохи.