Три принципа истории или Почему мы субъективны по отношению к истории.

.

Принцип перенесения . Он очень прост, и его легко заметить на примере исторических поделок (популярных книг, фильмов и т.д.). Берется мир, современный их создателям, и переносится куда-нибудь в прошлое, но с поправкой на обстановку, костюмы, известные обычаи и т.п. – так, что в целом создается впечатление исторического произведения, которое, однако, никакого отношения к подлинной истории не имеет. «За кадром» остаются оригинальные интересы тех, кто действительно жил в заявленное время, их психология и мотивация, их манера мышления, разговора, общения, их комплексы и стереотипы поведения, их неписаные законы и табу.

Причем хорошо, если создатели отдают себе в этом отчет и заведомо ставит цель не натурального воспроизведения прошлого, а иносказательного рассказа о настоящем – как, например, было с романом Р.Джованьоли «Спартак», написанном в разгар гарибальдийского движения за объединение Италии. Хуже, если они переносят известный им мир на прошлое неосознанно, как свойственно значительному большинству писателей и режиссеров вплоть до середины XX века – хуже, естественно, с точки зрения воссоздания аромата подлинной истории, а не поддержания читательского или зрительского интереса к действию вообще.

Проблема, однако, не только в том, что воссоздать один к одному античную и средневековую реальность – с позиций ее скрытого, внутреннего содержания – спустя годы невозможно. Проблема, видимо, еще и в том, что на самом деле это никому не нужно . Так, например, по поводу романов прекрасно сказал в свое время французский писатель и Нобелевский лауреат Андрэ Жид: «Большинство людей, и даже лучшие из них, никогда не встречают благосклонно произведений, в которых есть нечто новое, необычное, озадачивающее, приводящее в замешательство; на благосклонность может рассчитывать только то, что содержит в себе узнаваемое , то есть банальность» (А.Жид. «Возвращение из СССР»).

Именно это узнаваемое лежит в основе принципа перенесения. Мы сознательно или бессознательно переносим в прошлое то, что можем узнать, опознать, а потому – понять и принять, то есть то, что доступно нашему разумению . И ничего больше! Мы в состоянии поверить, что египетские пирамиды строили рабы из-под палки, но субъективно отказываемся признавать, что сотни тысяч египтян добровольно стремились принять участие в строительстве, почитая это за великую честь. Мы уверены, что ацтеки насильно приносили людей в жертву своим кровавым богам, не допуская даже мысли о том, что желающие, чтобы у них вырвали сердце, выстраивались в очередь. Мы считаем нелепым террористический акт Желябова и Перовской в отношении Александра II , не умея оценить желание ранних революционеров самоутвердиться и наметить веху смены эпох, ибо убить царя – значило разрушить вековой порядок, данный людям от Бога.

Итак, перенесение на прошлое только узнаваемого нами. Приписывание населению давно ушедших миров наших собственных мыслей и нашего видения ситуации. Мы не ожидаем, что люди в исторических эпизодах действовали в соответствии с их ни на что не похожими побуждениями; нам надо, чтобы они действовали так, как, мы полагаем, они должны были действовать, исходя из нашего – а не их! – мировоззрения.

Однако нам мало перенести в историю наш собственный внутренний мир, то есть – скажем так – воспринимаемое нами настоящее. Часто мы проецируем на убегающие времена наше собственное, индивидуальное прошедшее, которое определяет наш личный жизненный опыт. Автор придерживается взгляда, что качество человеческого сознания (если будет дозволено ввести такой термин) в течение жизни имеет тенденцию к постепенному ухудшению: под влиянием негативных моментов и отрицательных эмоций, боли, стрессов, шоков, болезненных переживаний человек в целом ожесточается, становится циничнее, равнодушнее, социально пассивнее, нередко теряет остроту ума и склонен к упрощению ситуации – не в каких-то конкретных эпизодах, а по усредненному отношению к жизни вообще. Однако сам он чаще всего не замечает происходящие в нем перемены или не придает этому значения. Почему? Видимо, природа позаботилась о сохранности нашей психики – человеку присуще т.н. оправдательное мышление , заставляющее оправдывать каждый свой шаг, свои действия и ход своей мысли.

Поэтому при постепенном снижении уровня своего восприятия мира и осознания действительности человек не отдает себе в этом отчет, но, естественно, у него складывается смутное впечатление, что раньше – на начальном этапе его жизни – что-то было выше, лучше, созидательнее, красивее. Не видя проблем в самом себе и причин происходящего процесса, человек начинает искать объяснение не во внутреннем , а в чем-то внешнем , то есть в данном случае – своем окружении либо эпохе, в которой ему довелось когда-то жить и действовать.

Это приводит к тому, что мы – применительно к истории – переносим на далекое прошлое не только сегодняшнее узнаваемое нами, но и вчерашнее узнаваемое, которое, как правило, для индивидуума чуточку лучше сегодняшнего. Отсюда: мир древности по многим показателям кажется прекраснее современного мира. Скажем, в прежние эпохи крепче любили, сильнее дружили, веселее проводили время, ярче воспринимали действительность, меньше обманывали и предавали, чаще включали свой мыслительный аппарат и т.д. и т.п.

Таким образом, мы имеем два типа перенесения – простое перенесение (один к одному) и перенесение с расширением («улучшенное»).

Перенесение с расширением больше характерно для неосведомленных людей, например, пассивных читателей романов, да и вообще потребителей любой «исторической продукции».

Простое перенесение характерно для большинства сведущих, например, специалистов-историков, которые прекрасно понимают, что «раньше не было лучше».

В последние десятилетия весьма продвинутая на Западе наука история начинает всё больше понимать, что речь нужно вести не о расширении, а, наоборот, о сужении, – грубо говоря, в минувшие эпохи всё было в целом скорее хуже, чем сегодня. Об этом, скажем, свидетельствуют недавние открытия археологов в Мексике и Гватемале (сообщение Ассошиэйтед Пресс от 15.10.2002 г.: «Мезоамериканские цивилизации были более кровожадными и менее демократичными, чем это считалось ранее»). Или облетевшая весь мир в октябре 2003 г . весть о безжалостном истреблении вида homo sapiens neandertalensis – параллельной ветви разумных существ – видом homo sapiens sapiens , то есть нашим с вами видом, 30 тыс. лет назад.

От перенесения с сужением – прямой путь к отказу от принципа перенесения вообще. Невозможно в перспективе переносить наше настоящее мировосприятие и мировоззрение на отдаленную часть истории без понимания того, что тогдашние условия и обстоятельства требовали от людей иного набора поведенческих реакций и предполагали мотивацию действий, значительно отличающуюся от узнаваемой нами.

Но было бы преждевременно говорить об отказе от принципа перенесения в сегодняшней научной исторической литературе. Пока что этот принцип живет и здравствует не только в романах и фильмах – костюмных боевиках. Более скромный и более корректный в специфических областях исследования, он, тем не менее, лежит в основе определенных парадигм. Скажем, этот принцип активно использовался марксистскими историками. Известна позиция Карла Маркса и Фридриха Энгельса, принятая на вооружение большевиками: «Политика есть концентрированное выражение экономики». Став на такую точку зрения, на первый взгляд, бесспорную, мы тем самым неизбежно придем к поискам экономических (хозяйственных, финансовых, вытекающих из необходимости получения выгоды) побудительных причин практически в любой акции, оставившей свой след в истории, – естественно, с учетом развитости и материальной заинтересованности различных социальных групп, народов и государств прошлого.

На взгляд автора, марксистский подход, который коротко можно охарактеризовать как cherchez l ' interess , во многом верен и многое объясняет в истории. Но всё ли? Он, без сомнения, прекрасно вписывается в европейскую политику нового времени – эпохи колониализма и бурной капитализации. Его, с известной натяжкой, можно принять для понимания стратегии развития поздней древнеримской республики и Римской империи. Но как быть, например, с эпизодом о похищении римлянами сабинянок? Или с историей Троянской войны? Или, наконец, с многолетней враждой двух знатных семей из Вероны – Монтекки и Капулетти? В каждом из этих случаев возникала напряженная обстановка, определявшая дальнейшее развитие ситуации, в том числе с политической точки зрения. Вообще войны из-за женщин, из-за желания отомстить, самоутвердиться, «что-то кому-то доказать», войны по причине гордыни, войны «по графику», войны «обиженных» и «неправильно понятых», войны за «восстановление справедливости», войны «в силу данного слова», войны-поединки, да и просто войны, спровоцированные безумными правителями, никак не укладываются в классическую марксистскую схему. Я не говорю уже о религиозных войнах, в основе которых достаточно часто лежали эмоциональные мотивы, когда чей-то призыв: «Мужики, бусурмане наших бьют!» мог определить ход истории на долгие годы.

К тому же история не состоит из одних войн. Войны – просто концентрат непредсказуемых событий, которые в иное время более равномерно разбросаны на поле хронологии. И события «мирного времени» прошедших лет часто не становятся для нас более понятными.

Марксистский взгляд, экономизированный донельзя, отнюдь не является единственным примером использования принципа перенесения. Глубоко верующие авторы-историки – приверженцы ортодоксальных направлений в религии также часто переносят на предмет исследований свое собственное видение и толкование ситуации, обусловленное их набожностью и сознанием внутренней правоты. Это тем более было характерно для летописцев прошлого, которые могли в упор «не заметить» выдающийся факт их современности, не связанный напрямую с религиозным мировоззрением, но уделить преувеличенно большое внимание событиям в действительности мелким и никчемным – как, например, большинству поздних крестовых походов, которые никак не повлияли на тогдашнюю расстановку сил.

Особенно грешат принципом перенесения националистически настроенные авторы. Их подсознательная идея заключается в том, чтобы видеть в прошлом лишь то, что может быть узнано, опознано и в силу этого – объяснимо. И ничего кроме. Так, например, если две страны не могут найти общий язык по какому-нибудь территориальному вопросу, то с каждой из сторон появляются соответствующие исторические исследования, в комплексе освещающие проблему односторонне, – но узнаваемо для «своих» (многочисленные примеры автор приводит в своей книге «Неизвестные Курилы». – М., Внешторгиздат-Дейта-пресс, 1992).

Подавляющее большинство школьных учебников истории в разных системах образования написано по принципу перенесения. Об этом, например, очень хорошо и остроумно поведал французский исследователь М.Ферро в книге «Как рассказывают историю детям в разных странах мира» (М., Высшая школа, 1992). В истории вообще можно замечать только интересное – для себя, со своей личной позиции или позиции своей группы. Допустим, игнорировать большинство событий, происходивших за пределами европейского мира (т.н. европоцентризм), потому что в прошлом Китая для европейцев куда меньше узнаваемого , чем, скажем, в прошлом Британии или франкских земель.

Переносить на чужое, непонятное свое собственное целостное, законченное восприятие мира и себя в нем – так сказать, свою матрицу – можно с каких угодно позиций: классовых, религиозных, шовинистических, гендерных и т.д. и т.п. И вовсе не обязательно ограничиваться здесь одной историей. Принцип перенесения действителен как во времени, так и в пространстве. Мы сплошь и рядом сталкиваемся с попытками судить о намерениях и действиях других людей (других обществ, других стран etc ) исходя из той модели действительности, которую мы сами создали у себя в голове. Иногда это оправдано – в случае, если, так сказать, наш обоюдный уровень мышления совпадает, но порой подобный подход дает сбой. Старый твердолобый коммунист, ветеран и активист всех советских общественных движений в прошлом будет упорно стоять на том, что «Запад-де хочет нас захватить и поработить», и ему невозможно доказать обратное, потому что он мыслит по схеме, выработавшейся в годы противостояния. В конце концов он сам по молодости – и случись такая оказия! – захватил бы и поработил бы проклятый Запад. Поэтому в конечном счете он судит по себе.

Принцип замещения . Этот принцип – не в его экономическом аспекте! – довольно хорошо известен этнографам и историкам, специализирующимся на ранних периодах жизни человечества, в частности на изучении первобытных культур.

Для примера сошлюсь на прекрасную работу Ю.Липса «Происхождение вещей» (в редакции Е.Смирницкой. – М., «ННН», 1995). Там во многом речь идет об особенностях общинного сознания: «…Люди в первобытности не существовали порознь. Община как бы составляла единый организм. Она сообща охраняла [свою] территорию от посягательств извне… Земля [первобытного человека] – его мир, который мыслится как обустроенное и пригодное для жизни место…, за пределами которого – страшный и непонятный хаос, куда попасть чрезвычайно опасно. Люди, которые… окружают [первобытного человека], его община – это и есть «настоящие люди» или даже единственные люди на земле… Представители другой общины или племени, живущие за пределами «своей» территории – это «не-люди», чужие, враги…

Сообща община выступает в личном деле каждого своего члена как обвинителем, так и ответчиком. Это видно, например, в сохранившемся вплоть до позднего времени обычае кровной мести… Но возможна и обратная замена всего коллектива одним своим представителем. Например, часто военные столкновения превращались в поединок между представителями каждой из враждующей сторон. Эта замена целого какой-либо частью составляет характерную черту первобытного общества и… является важнейшим свойством первобытной магии… Поединки вместо военных столкновений часто описаны в мифах и эпических сказаниях…»

Анализ общинной действительности позволяет выявить два характерных момента:

1. Для некоторой группы людей, очень сильно связанной общим бессознательным – назовем их связь общинной, – существует некое устоявшееся, завершенное целое, которое воспринимается как единственно возможный мир – гармоничный и упорядоченный. Всё в этом мире узнаваемо. И всё – функционально, то есть служит для выживания всего сообщества.

2. Любая часть этого целого символизирует собой всё целое, то есть вполне его может заменять или – скажем еще так – замещать. Ведь эта частичка, по определению, способствует поддержанию устоявшегося порядка вещей и, следовательно, направлена на сохранение «настоящего мира».

Что именно, какая частичка в данном случае подразумевается – не суть важно. В известной степени они все равны, ибо жизнь общины основана на условном равенстве, равноправии. Общинное мышление нередко построено по схеме «всё равно всему»; в этом, возможно, заложены истоки первобытного монизма.

Таким образом, для человека, подчиняющегося общинным «правилам игры», очень важен символизм, некая условность, которая, впрочем, им самим за условность не принимается . Можно взять с собой горстку родной земли – и чувствовать себя спокойно и в безопасности, под защитой «коллективного тыла». Можно послать в неведомое какого-либо представителя своего рода – и его успех будет восприниматься как коллективное достижение (вспомним мореплавателей, в одиночку объявлявших открытые земли собственностью своей «общины», о чем символизировал, например, установленный флаг или межевой знак).

Итак, любая вещь или любой человек, имеющие отношение к «своему» – в значении «не-чужому», – олицетворяют собой целое. Излишне говорить, что целое всегда только одно, всем прочим отказывается в праве на существование или, по крайней мере, на понимание. «Чужое» может рассчитывать на лояльность лишь в той степени, в которой оно содержит элементы узнавания .

Из сказанного можно сделать вывод, что община – явление не этническое и не историческое; она просто характеризует определенный уровень развития человеческих групп вообще (при слабо выраженной индивидуальности – возможно, подавленной внешними обстоятельствами – люди самопроизвольно организуются в общины, при росте индивидуального начала общины приказывают долго жить).

Но мы сейчас говорим об истории человечества, его условном прошлом как таковом, и в силу этого должны помнить, что общинный строй в той или иной его разновидности – равно как и общинная психология – являлся самым распространенным на Земле. Он был «визитной карточкой» Европы и Америки примерно до XVIII - XIX веков, России – вплоть до ХХ века, в Азии и Африке он существует и поныне. Что имеется в виду? Что элементы общинной организации жизни и общинного способа мышления, на взгляд автора, пронизывают все рабовладельческие и феодальные культуры с их территориальным изоляционизмом; именно «общинный стиль» предшествовал тому типу отношений, которые в более поздние времена были квалифицированы историками и социологами как национальные (по мере появления наций в современном смысле слова). Нечто общинное мы находим даже в обществах периода первоначального накопления капитала, – скажем, на Диком Западе США с его организованными переселенцами, не говоря уже о южных рабовладельческих штатах с их поместным укладом. Что же касается России, то еще сто лет назад почти 80% ее населения входило в состав крестьянской общины – общины в ее самом что ни на есть «чистом» виде. И, конечно, пережитки общинных отношений сказываются и сегодня.

Увы, наследие общины не исчезает в один день. Порой для этого мало и нескольких столетий. В целом, по мнению автора, для истории человеческих обществ характерно постепенное уменьшение «общинной зависимости», тем более по мере ускорения развития исторических процессов.

В каждый конкретный момент времени в каждом обществе, а порой – и в каждом подразделении общества существует свой собственный неповторимый уровень привязки к общинному началу. Поэтому, изучая исторические явления, препарируя их, современные исследователи, вышедшие за рамки общинного метода мышления, должны по идее делать поправки на то, что одни и те же термины и понятия в старину и сейчас (в одном обществе и другом, в той социальной группе или иной) имеют подчас совершенно разный смысл, с точки зрения примитивного символизма.

Для примера рассмотрим некоторые аспекты завоевательных походов Чингисхана ( XIII век), – чтобы сравнить то, как их видели современники, с нашей сегодняшней, общепринятой трактовкой событий.

Вокруг этих походов сложилось множество легенд и мифов. Так, Л.Н.Гумилева пишет: «По поводу взятия монголами среднеазиатских городов существует вполне устоявшаяся версия: «Дикие кочевники разрушили культурные оазисы земледельческих народов». Эта версия построена на легендах, создававшихся придворными мусульманскими историографами…

… [Забавны] сведения, сообщаемые историками о Мерве. Монголы взяли его в 1219 г . и… якобы истребили там всех жителей до последнего человека. Но уже в 1220 г . Мерв восстал, и монголам пришлось взять город снова. И, наконец, еще через два года Мерв выставил для борьбы с монголами отряд в 10 тысяч человек» (Л.Н.Гумилев. От Руси к России. – Экопрос-Прогресс, 1994, с.108-109).

Конечно, можно спорить с Гумилевым по многим вопросам, но, без сомнения, он уловил самую суть – однозначную гиперболизацию происшедшего, которую связывает с недобросовестностью хроникеров прошлого.

Рассмотрим более подробно феномен уничтожения Чингисханом не сдававшихся городов. Считается, что он взял за правило разрушать до основания все административные центры, которые пытались оказать ему сопротивление (Отрар, Бухару, Ходжент, Мерв, Нишапур, Герат и др.).

Давайте, независимо от Гумилева, задумаемся: а как , каким образом Чингисхан мог разрушить целый город? В крупных городских агломерациях того времени, например, в Средней Азии могло проживать до нескольких десятков тысяч человек – как в том же Мерве. Это тысячи и тысячи глинобитных и каменных построек, окруженных кольцом мощных стен, которые при тамошней жаре становятся плотными и непробиваемыми (если при их строительстве использовалась глина, замешанная на особых составах). Сокрушить без специальной техники эти километры дувалов и крепостных галерей невозможно. Войско Чингисхана состояло обычно из всадников (заметьте!). Монгольские и примкнувшие к ним племена, подчинявшиеся железным правилам Великой Ясы, отлично воевали на лошадях, но были совершенно беспомощны вне седла. И еще одно: они очень быстро, прямо-таки молниеносно передвигались от города к городу, стараясь не задерживаться нигде. Чингисхан побеждал силой маневра!

Почему в таком случае конные, согласно уверениям летописцев, должны были спешиться и фактически руками долго и нудно уничтожать ставший уже пустым город, тратя на это силы и энергию, – кстати, после боя (то есть вместо отдыха)? Что делали всё это время оставшиеся без присмотра лошади? Не мешали ли монголам вспухшие от газов трупы, разбросанные по улицам при 40-градусной жаре, смрад, мор и эпидемии?!)))

Для ускорения работ можно было, конечно, применить недавно изобретенный порох – но только теоретически. Потому что порох изготавливался в далеком Китае, возить его с собой в количествах, необходимых для разрушения даже одного города, было накладно и – что чрезвычайно важно! – история не упоминает о наличии в войсках Чингисхана инженерных частей . Кстати, не упоминает она и о фактах применения взрывчатых веществ для разрушительных целей (несомненно, впервые увиденные взрывы не прошли бы мимо внимания современников).

Были еще, правда, стенобитные машины. Из дерева – весьма дорогого материала в Средней Азии, где леса не растут. Износ этих машин, вероятно, был очень велик, то есть их можно было использовать ограниченное число раз – и уж явно не для разрушения опустевшей цитадели, а для штурма еще не сдавшихся укреплений.

Как же тут быть? Верить хроникерам прошлого или не верить?.. Мы, сегодняшние жители, должны постоянно иметь в виду язык условностей древних, прямо вытекающий из их общинного способа мышления. Символы, символизм, подмена одного понятия другим встречались в то время на каждом шагу. Общинная организация жизни в ее классическом варианте была характерна для кочевых монголов; но и оседлым обитателям среднеазиатских земель она была присуща почти в такой же степени. Исключение не составляла и система полуфеодальной власти на местах, включавшая в себя владык захваченных городов, царедворцов и бюрократический аппарат. И та, и другая стороны могли по-своему понимать «правила игры» и вкладывать несколько разный смысл в основные термины и понятия – «защищать», «победить», «проиграть», «разрушить», «истребить», «уничтожить» и т.д. Но, пожалуй, с учетом особенностей их эпохи, друг друга они понимали лучше, чем сегодня их обеих понимаем мы.

Что, например, могло значить «истребить жителей»? А кого надо было считать жителями? Относились ли женщины к жителям городов? Вопрос, на первый взгляд, странный, но еще в XIX веке статистика, – по крайней мере, в царской России, – часто игнорировала их при подсчете общего числа населения (т.н. «числа душ»). По традиции средневековья женщин не убивали, а захватывали как добычу или «использовали»; причем, если им сохраняли жизнь, то не из жалости, а просто потому, что не рассматривали в качестве собственно человека.

Точно так же российская статистика столетней и двухсотлетней давности могла определять население «по дворам» (при учете крестьян), то есть, иными словами, в расчет принимались фактически только главы семей .

А в средневековой Англии под «жителями» подразумевались, главным образом, те, кто владел хоть какой-либо недвижимой собственностью и в силу этого платил налоги…

В мире, основанном на общинном мышлении, где целое постоянно заменялось частью, не было никакой необходимости буквально трактовать сказанное и содеянное. Допустим, Чингисхан для демонстрации своей силы и власти отдавал приказ уничтожить – нет, не весь город, а лишь его часть, воспринимавшуюся жителями как символ города, – главное здание (дворец, крепость, мечеть), квартал либо ненавистный свободолюбивым кочевникам рынок. Знакома ли нам такая ситуация? Представьте себе сценку: тётка Параска, обезумевшая от горя и страха, прибегает где-нибудь в 1942 году к партизанам с криком: «Фрицы село спалили!!!» – «Что, всё?!» – «Да не… Сельсовет там, правление колхоза, магазин…». Заметим: у страха глаза велики, и человеку свойственно преувеличивать размер причиненных разрушений в экстремальных ситуациях, – скажем так, обобщать . Иными словами, замещать целое частью.

Конечно же, мы не можем совсем исключать случаи натурального разгрома городских поселений, как и случаи вполне реальной массовой резни со стороны воинства Чингисхана. Задача автора – не обелить завоевателя, а задуматься над тем, как оно было – или могло быть – на самом деле. Скажем, город Отрар одним из первых подвергся нападению в пределах государства Хорезм. Этому городу Чингисхан предъявил отдельный счет – убийство своих послов и предательство доверившихся (особо тяжкое преступление, согласно законам Великой Ясы); собственно говоря, происшедшее в Отраре и явилось в значительной степени причиной нападения монголов на Хорезм. Согласно хроникам, Отрар был стерт с лица земли и все его жители вырезаны подчистую, поскольку Чингисхан взвалил на город коллективную ответственность за злодеяние его правителя Гаийр хана (коллективная ответственность, как мы понимаем, могла распространяться и на людей, и на вещи, предметы – части единого целого). Но именно это предположение заставляет считать, что по образу и подобию Отрара летописцы прошлого начали со временем видеть судьбу всех прочих подвергшихся нападению городов – в равной степени. Отрар мог вполне стать символом общинного восприятия действительности, со всей его привычкой к тождественности мышления.

С другой стороны, мы не можем также исключать и того, что разрушение части целого оказывалось на самом деле символическим . Скажем, для того, чтобы перестать считаться военным, достаточно отцепить от пояса меч (знак отличия и боевой доблести) и демонстративно отдать его победителю. А для того, чтобы крепость перестала считаться крепостью, достаточно, например, спустить флаг, снять ворота и произвести некоторые внешние действия, которые приведут к невозможности выполнения крепостью своих функций в глазах современников. Ведь даже в наше время полк номинально перестает считаться полком в случае, если он утратил в бою знамя!..

Конечно же, сегодня принцип замещения живет и процветает. Правда, его используют по-разному в разных обществах; нет сомнения, что в жизни пигмеев конголезских джунглей он имеет гораздо больше значения, чем в современной действительности россиян – россиян в целом, как таковых. Но нет-нет, и в нашем повседневном быту он промелькнет, как ни в чем не бывало. Иначе как относиться к заявлению обиженного пенсионера: «Все капиталисты одним миром мазаны!»? Или обманутого вкладчика: «Банкир – значит, вор!»? Недовольного нынешней прессой: «Газеты пишут одно и то же!»? Женщины, чья жизнь не удалась: «Все мужчины сво…»? Получается, что каждый из перечисленных здесь типов судит на основании личного опыта, перенося частное на целое, нимало не задумываясь о том, что любая часть системы на самом деле может иметь свое ярко выраженное лицо.

Если для нас нет разницы между частью и целым, значит, мы попросту отказываемся от анализа, упрощая ситуацию донельзя. Анализ предполагает выявление различия и сходства. Если же мы мыслим по схеме «одно равно другому» или «всё равно всему», то тем самым обезличиваем всех реальных или предполагаемых участников событий, низводя их на уровень серой, безликой массы.

Принцип обезличивания .  

Это значит, что, размышляя об истории, мы переносим одно историческое на другое историческое, неизвестное нам целое заменяем известной нам частью, поскольку все части для нас, по определению, взаимозаменяемы и в силу этого без труда могут быть перенесены на что угодно. При этом своё собственное, личное мы выдаем за всеобщее, придавая, таким образом, всеобщему нужные нам, узнаваемые нами черты. Чего мы этим добиваемся? Только одного: весь мир становится похожим на нас. То есть у этого мира – лишь одно лицо. Или, может, в действительности у него нет лиц?..

Принцип обезличивания чрезвычайно характерен для общинного мышления и общинного сознания, которые, как мы помним, преобладали в прожитой жизни человечества и пользуются популярностью до сих пор. Человеку, поднявшемуся над уровнем общины, порвавшему с ним по крайней мере в основном, трудно, а подчас и невозможно представить себе тот своеобразный угол зрения, который открывается изнутри общинного коллектива. Община требует от своих членов приглушения в себе индивидуального «Я» в угоду более заметному коллективному «МЫ». В результате вся община в целом может обладать признаками индивидуальности. Но их будут в значительной степени лишены составляющие общину отдельные индивиды.

Вопрос о соотношении личного и безличного (в данном случае – общинного, обобществленного), индивидуального и лишенного внутренней индивидуальности (в данном случае – на уровне первичного носителя) рассматривался очень многими психологами, социологами, историками, философами. Сегодня существует точка зрения, что понятие «личность» отнюдь не было присуще виду homo sapiens с момента его зарождения на Земле и появилось сравнительно недавно по историческим меркам; иными словами, значительную часть своей жизни человечество – подавляющее большинство его представителей – было лишено каких-либо особых признаков, которые позволяли бы выделять индивидов в их группе, если не иметь в виду чисто поверхностные различия. Вот, например, что пишет И.Кон о людях античности, анализируя опыт отечественных и зарубежных специалистов (цитирую по: И.С.Кон. Открытие «Я». – М., Политиздат, 1978):

«Древнегреческий язык вообще не имел понятия, эквивалентного современному понятию «личность»…» (с.118).

«…Древнегреческие боги не были лицами в психологическом смысле этого слова. Они не обладают ни собственной внутренней жизнью, ни психическим единством. Это только персонифицированные силы …» (с.146).

«Общеизвестна «непсихологичность» классической греческой скульптуры… Человеческое в античности есть телесно человеческое, но отнюдь не личностно человеческое» (с.147).

Может ли так быть? Конечно, если мы будем иметь в виду общинную психологию и общинное сознание, повсеместно распространенные в то, идеализированное нами, время. Они до определенной степени нивелировали личностные характеристики членов коллектива, перенося акцент с их внутреннего мира на внешний , окружающий мир и место человека в нем (то, как выглядеть в глазах соплеменников, как себя вести и как держаться, чтобы «сохранить лицо», что, когда, с кем и о чем говорить, что думать, какие правила соблюдать, как «не выбиться из графика» бесчисленных церемоний и ритуалов, как не нарушить, пусть и бессмысленные по здравому размышлению, табу и т.п.). Глубинное здесь не требовалось. Требовалось лишь, не особо размышляя, следовать тому, что нужно, и воздерживаться от того, чего нельзя (предписывающий и запретительный кодексы). Отсюда – и известная узость, трафаретность античных персонажей, как литературных, так и – скорее всего – реальных, исторических.

Подобное положение вещей отнюдь не ограничивалось древним миром. Как уже говорилось выше, мы находим его везде и всюду, где «общинный стиль» оказывался преобладающим, – вплоть до Европы XVIII - XIX веков и России ХХ века. Вот что пишет И.Кон о западноевропейцах:

«Средневековый индивид, выполняя множество традиционных ритуалов, видел в них свою подлинную жизнь… Вся жизнь человека, от рождения до смерти, была регламентирована… Средневековый человек всю свою жизнь проводил среди одних и тех же людей, на виду у членов своей общины. Теснота и прочность взаимосвязей никому не позволяли пренебрегать ими, оставляя человеку очень мало пространства для чего-то только своего, интимного…» (с.174, 185-186).

Неразвитый внутренний мир, подавленная (еще не раскрывшаяся) индивидуальность отражались на всем, даже на семейных отношениях. Нет интимности – и семья, точнее, семейный мирок из десятка-другого человек, маленькая модель большой общины, – представляла собой группу родственников, связанных скорее взаимными обязательствами, формальной необходимостью держаться вместе, привычкой, чем подлинным взаимопониманием, нежностью, заботой и любовью:

«Психологическая близость между супругами и между родителями и детьми, хотя и не исключалась, не считалась необходимой и была, по-видимому, сравнительно редкой. Это характерно не только для средневековья, но даже для XVI - XVIII веков… Князь Талейран, родившийся в 1754 г ., писал, что «родительские заботы еще не вошли тогда в нравы…» В знатных семьях любили гораздо больше род, чем отдельных лиц, особенно молодых, которые еще были неизвестны, а Ж.-Ж.Руссо с грустью констатировал, что «нет… интимности между родными…» (там же, с.187-188).

Характерно, что наличие фамилий – родового имени, – равно как и отчеств, говорит об определенном обезличивании каждого конкретного их носителя. Это дает нам представление еще об одной стороне жизни общины. Имя человека отражало лишь то, чьей собственностью он является (например отца). Еще хорошо, если у человека было имя. Нам сегодня трудно себе вообразить, что у значительной части людей прошлого имен не было вообще, по крайней мере младенцы именами не нарекались. Имя можно было заслужить в течение жизни (и не одно), но не каждому выпадала такая честь. В Японии вплоть до середины XIX века большинство крестьян так и жило безымянным. А порой людям давалось сразу несколько имен, причем главное из них – «настоящее» – зачастую от всех скрывалось (чтобы обмануть недоброжелателей и «нечистую силу»). Кроме того, у многих народов существовал обычай периодической смены имен на протяжении жизни и, в особенности, после смерти, когда давалось так называемое посмертное имя, под которым тот или иной исторический деятель известен потомкам. Иными словами, немало полководцев и царствующих особ прошлого в действительности могли никогда не слышать имен, являющихся сегодня по умолчанию их «опознавательным знаком».

Смысл этого явления ясен: раз нет ярко выраженного, устойчивого, уникального имени, то нет и четких границ самобытности того, кто скрывается за ним, индивидуальность такого индивида размыта.

В старину, когда человек представлял собой сплошную форму и был безликим существом, свою обезличенность он соответственно переносил на всё, что его окружало. Среда, в которой обитал тогда человек, была безликой . Человек не видел индивидуальности в тех вещах, которые ему попадались на каждом шагу. Иными словами, живя в горах, он не любовался горами и воспринимал их как нечто само собой разумеющееся; добывая рыбу в море, он не задумывался о том, как море чертовски хорошо в час заката! Если несколько упростить, мы можем назвать это синдромом голодного, заметившего яблоко: видя яблоко на дереве, голодный человек не видел самого дерева, – в лучшем случае он обращал внимание на структуру веток, по которым можно залезть, или на палку, которой это яблоко можно сбить.

Также нельзя забывать об уровнях общинного . Уровни предполагали разное соотношение между общинным и индивидуальным в сознании каждого конкретного представителя группы, а также в коллективном сознании разных групп, и соответственно свидетельствовали о разных масштабах привязки к общинному образу жизни. Община ведь не распадалась сразу и в один день, как по мановению волшебной палочки. И первобытный человек, и более поздний – средневековый зависели от своей общины в огромной степени, – если говорить о внешней стороне дела; но внутренняя зависимость всё-таки с веками постепенно ослаблялась, что в конечном счете и привело к отмиранию данного социального института, во всяком случае, на значительной части Земли.

…Где и когда начался рост индивидуального начала в человеческих обществах? По-видимому, там, где в силу случайного сочетания факторов сложились более благоприятные условия для постепенного распада общины и отказа от «общинного стиля». В принципе это могло произойти где угодно – в Китае, у индейцев обеих Америк, на африканском континенте; случайность здесь влияла на географический разброс, но отступала перед неотвратимостью самого процесса. Так уж случилось, что «индивидуализация» затронула первым делом Европу, точнее, ее западную часть, и именно это обстоятельство во многом обеспечило известный «прорыв» европейцев во всех сферах экономической, социальной, научной жизни в последние 300-500 лет. Опять обратимся к И.Кону:

«В эпоху Возрождения личность начинают превозносить как высшую социальную ценность, по отношению к которой любые общественные институты и нормы являются только средствами… («Открытие «Я», с.186).

…Зарождение капитализма, писал В.И.Ленин, означало «подъем чувства личности». Это был сложный процесс, в котором объективное (пространственное и социальное) обособление индивида и рост его социальной самостоятельности сочетались с повышением психологической ценности «Я», интимизацией и усложнением внутреннего мира личности» (там же, с.183).

Таким образом, в период позднего средневековья и нового времени полным ходом идет процесс интимизации отношений между людьми и формирования такого понятия как «личностная самостоятельность», «индивидуальность». В домах появляется разделение на комнаты, да и сами дома коммуникационно отгораживаются от обезличенной среды, на дверях устанавливаются замки; человек учится смотреть в глубь себя (в спокойной обстановке), появляется искусство автопортрета, жанр автобиографии, к XVIII веку становятся модными романы, в которых повествование ведется от первого лица. Авторы начинают заботиться об авторском праве, – да, собственно говоря, человек вообще начинает понимать, что такое цивилизованное право и зачем оно нужно (включая права человека как таковые). Более психологичными становятся европейские языки – так, в Англии XVII века впервые появляется слово «характер», относящееся к человеческой индивидуальности.

По мере зарождения зачатков буржуазного строя – в XVI - XVIII вв. – западноевропейские общества, достигшие определенного уровня отказа от общинного начала, переживают бум религиозной реформации. Природа реформации (возникновения протестантизма) понятна – человек желал интимизировать свои отношения с Богом и общаться с ним уже не через «представителя общины» – жреца, священника либо институт священнослужителей вообще, а напрямую. Кроме того, человек-личность нуждался в Боге-личности, а не обезличенной духовной субстанции, наполняющей собою мир. И Верховное Божество наделяется новыми функциями, вытекающими из осознанного «Я». Одним словом, какова суть человека, такова и увиденная им суть Бога…

Конечно, процесс усложнения внутреннего мира личности и соответственно вычленения индивидуального из общинного занял довольно продолжительное время. Мы уже говорили, что в основном он был завершен примерно к XVIII - XIX векам, по крайней мере, в западных странах и – частично – западном христианстве. Соответственно шагнула далеко вперед и европейская наука. Однако изжить из себя общинные представления полностью, целиком, видимо, так до конца и не удалось; следствием является использование принципа перенесения и принципа замещения в исторических дисциплинах и исторической литературе, которое и по сей день периодически прослеживается в работах западных (организованных на западный манер) ученых.

Автору очень хотелось бы подчеркнуть существование неких уровней общинного в человеке, своего рода этажей, соответствующих степени отказа от примитивного коллективизма – со всеми его особенностями, рассматриваемыми в данной статье. Было бы неверным подходить к этому чрезвычайно сложному, глубинному процессу по-своему упрощенно: либо с точки зрения общины (одного полюса), либо – развитого индивидуализма (другого). Мне видится, что на начальном этапе человек отказывается от «общинного стиля» во всем, что его непосредственно окружает, и во всем, что составляет хорошо знакомый ему мир, – вот это-то, вероятно, в западном и субзападном обществе уже и произошло (водоразделом можно считать последнее столетие). Но на следующем этапе человек должен изжить общинные пережитки в своем отношении к минувшим эпохам и культурам , которые структурно отличались (или отличаются) от того, что он видит или хотел бы видеть вокруг себя, – надо полагать, что эта задача пока не выполнена .

И именно это, последнее обстоятельство заставляет порой трактовать события общинной истории с необщинной (индивидуализированной) точки зрения – прием, приводящий на практике к искажению реальных исторических событий.

Видимо, крайне важно почувствовать тонкую грань перехода от одного общеопредяляющего взгляда к другому, причем через все промежуточные ступени. Подлинная культура исторической науки, как и культура вообще, должна предполагать осознание разницы между тем и иным психологическим состоянием человека, группы, очень большой группы людей. Малейшие нюансы, не замеченные, не учтенные нами, могут привести нас к чрезмерно субъективным выводам. И в конечном счете это негативно скажется не столько на объектах исследования, сколько на субъектах, то есть на нас самих.

К сожалению, приходится констатировать – принцип обезличивания никуда не исчез и сегодня, хотя в известной мере устои его поколеблены со стороны некоторых, наиболее продвинутых научных школ. Он проявляется в том, что мы как-то просто, почти повсеместно, не задумываясь, обезличиваем историю , не представляя себе уникальность ее отдельных фрагментов, отдельных частичек, и, таким образом, получаем удобный для нас, но в целом однообразный и повторяемый фон . Как знать, может быть, именно это делает нас нечувствительными к подлинному дыханию столетий…

Абстрактное мышление у [условно] древнего человека с легкостью переходило в конкретное, и наоборот, то есть оба вида мышления были до определенной степени взаимозаменяемыми. Аналогичную картину мы часто замечаем у детей, у которых реальный и воображаемый миры соединяются в одно неразрывное целое.

К примеру, и сегодня на мусульманском Востоке «победить» нередко означает наказать противника, навлечь на него несмываемый позор, унизить врага, а вовсе не выиграть военную кампанию в буквальном смысле слова. Если угодно, – одержать нравственную победу.