С.Лем. «Низкопоклонство»

В архиве польского фантаста Станислава Лема нашли неопубликованное произведение – то ли пьесу, то ли оперу «Korzenie», т.е. «Преклонение» или «Низкопоклонство». Пан Станислав написал ее еще в конце 40-х годов, а затем спрятал в папку с другим неопубликованным произведением – детективом, причем спрятал настолько надежно, что впоследствии и сам забыл, куда. Пьеса – сатира на сталинизм, с ее текстом все желающие могут ознакомиться на сайте «Газеты выборчей», которая готовит к изданию полное собрание сочинений Лема.

Иосиф Виссарионович появляется собственной персоной под занавес произведения. Он «запредельно добр» и «нечеловечески доброжелателен». Его лицо озаряет «гениальная улыбка». Он вмиг прозревает суть коллизий героев благодаря марксистко-ленинскому анализу. Он разрешает их проблемы и удерживает их от «низкопоклонства перед Западом».

У Лема литератор Варфаламотвей Недорозвойкин признается своему другу, директору содовой фабрики Дементию Психову, что запах «прогнившего Запада» - как ни крути, а все-таки запах свободы. На что Психов ему отвечает: «Что это ты? Разве не ты писал сонеты о Сталине? Поэму о Вожде? Роман о молодом Иосифе? Книгу афоризмов о Солнце трудящихся масс?» Так вот, из комментариев на форуме «Газеты выборчей» следует, что некоторые молодые читатели видят в самом Леме кого-то вроде писателя Недорозвойкина. Дескать, как же это он – в 50-е годы написал «прокоммунистическое» «Магелланово облако», а у себя дома ставил сатирические сценки?! Для мира – конформист, для домашних – антисталинист. Да еще и спрятал опасную рукопись, тогда как некоторые за подобные литературные изыски оказывались в тюрьмах и лагерях! Такого рода скептических голосов можно было ожидать.

Это предсказуемая реакция нынешних нонконформистов и максималистов на слабость людей, живших в иное время. Такие оценки нередко выносятся и в Польше, и в других странах бывшего соцлагеря, и в нашей стране.

Интеллигент (или интеллектуал – на Западе это, в общем, одно и то же) – это не только состояние души или статус, но еще и общественная функция. Ответственность интеллигента перед обществом, безусловно, велика. Касается это и противостояния мракобесию, повальному идиотизму, маразму, насилию и тоталитаризму, причем во времена расцвета всего вышеперечисленного. Однако это вовсе не означает, что писатель, садясь за стол, растворяется в этой функции и неизбежно должен утратить все человеческое, в том числе и вполне человеческий страх перед наказанием и расправой. Это не означает, что он не имеет права просто высказаться и самостоятельно выбрать адресата своего высказывания, будь то целая страна или отдельные люди.

Наконец, конформизм бывает разным. Можно, будучи писателем, вообще не посещать партсобрания и даже покинуть страну. Можно приходить на собрания и молчать, можно аплодировать нехотя, можно – с воодушевлением, а можно с трибуны костерить собственных коллег. Можно искренне верить в несомую на собрании чушь, а можно делать вид, пассивно или активно. В конце концов, можно спрятать рукопись, а можно, воспользовавшись доверием друга, ее прочитать и донести «куда следует». Один конформизм граничит с простительным страхом. Другой – с непростительной подлостью, которая остается неизменной при любом политическом режиме.

Один из героев пьесы, директор фабрики Психов, сомневается, может ли он приобрести холодильник, символ буржуазного быта. А секретарь парторганизации фабрики Анихвили Тегонерадзе (в переводе с польского его имя означает «Ни секунды», а фамилия – «Я не советую») спрашивает ученого Мичуренко, не опирался ли тот на прогнившую западную науку, скрещивая корову с кактусом... Тоталитаризм именно потому и называется тоталитаризмом, что привносит политическую идеологию в те сферы человеческой жизнедеятельности, которые, по большому счету, никакого отношения к политике не имеют. Это касается быта. Это касается науки. К сожалению, это не проходит бесследно. Например, на некоторых уважаемых факультетах некоторых уважаемых вузов нашей страны научные теории и сегодня принято оценивать не по степени их полезности, а по признаку их географического происхождения («наши – западные») и «идеологической адекватности». Система уходит, привычки остаются, и стоит лишь слегка измениться политической конъюнктуре, как они не преминут напомнить о себе.

Поэтому человек, прочитавший лемовское «Низкопоклонство», вполне может признать эту пьесу сырой. Он может найти ее совершенно не смешной. Однако ее никак не назовешь анахроничной. К сожалению.

2008-10-14 / Станислав Минин, обозреватель НГ-Интернет ("Независимая газета")

Действующие лица:

Дементий Психов Бартулыхтимушенко, 42 года, директор завода по производству квашеной соды, большевик с уклоном

Авдотья Недоногина-Праксивтихина, его жена

Егор Недовлазов, 49 лет, продавец холодильников

Варфаламотвей Недоразвиткин, 25 лет, литератор

Тризад Друмилишин-Мичуренко, советский биолог, ученик Лысюрина

Вазелинарий Купов, настоящий рабочий

Викини Изголовидзе, секретарь партийной организации на заводе по производству соды

Иосиф Виссарионович собственной персоной

Занавес красный

Перечисленные и прочие

+++++++++++++++++++++++++++++++

Действие первое

Психов (расхаживает по кабинету): Жена моя, знаешь что? Социализм - великое дело, а коммунизм - еще более великое, но вчера я вернулся из Америки. Ты только подумай: партия и правительство послали меня подсмотреть за империалистически-космополитическими методами производства квашеной соды, и задание я выполнил. Была у меня одна неприятность: когда я подглядывал за одним старым империалистом через замочную скважину, его секретарь ткнул мне в глаз спицей для чулок, но что такое один глаз по сравнению с коммунизмом? Ну, что ты так молчишь, Праксивтихина моя, товарищ и жена в некотором отношении? Ну раз молчишь, то скажу я тебе, что меня словно змея ужалила в самое сердце.

Знаешь, (понижает голос до космополитического шепота) - все-таки здорово, наверно, иметь настоящую машину и холодильник и даже виллу.

Авдотья (трагически): Не ожидала я от вас такого, товарищ муж. Неужто мы для того творили в семнадцатом году революцию, чтобы разъезжать на каких-то машинах? Чтобы иметь холодильники окаянные? Чего тебе еще захотелось? Может, зубную щетку? Пальцем уже брезгуешь? Одумайся, что ты делаешь? О революции забыл, себя пожалел? Уж не волнует тебя производственный план, наша радость, наш пот, наша кровь...

Психов: Кровь и пот, безусловно, но почему мне нельзя иметь холодильник?

Авдотья: Муж, бросай это низкопоклонство, это гадкое низкопоклонство перед западом. Почто тебе холодильник? Что ты там будешь держать, неужто исподнее? Перестань, а то пойду к товарищу Изголовидзе, он-то уж тебе из головы этот холодильник выбьет (крестится).

Психов: А что это ты крестишься, коммунистка?

Авдотья: Уже можно, с 22 ноября 1942. Ох, Демушка, Бартулыхтимушенькин, что ж с тобою приключилось-то... Был ты незапятнанным, всегда первым шел в соду и последним возвращался, и отмыть-то тебя нельзя было, а теперь...

(стук в дверь)

Психов: Залазь... то есть, прошу!

Вазелинарий (входит): Здравствуйте, Авдотья Праксивтихина и вы, Дементий, инженер вы наш советский. Стряхнули уже американскую пыль с сапог? Ну как там капитализм, гниет?

Психов: Гниет. Аж здесь воняет, не чуешь?

Авдотья: Разве ж можно не почуять? (все смеются по-социалистически, то есть, не ради собственной выгоды).

Вазелинарий: Хорошо, что вы вернулись. Принес я вам горячий соцпривет от парторганизации, НКВД, соцревтрибунала и укррайздравпомдилгоспамтадеревоспитки. А вот бумаги и план.

Авдотья: Говорите, говорите, дорогой Вазелинарий: перевыполнен?

Вазелинарий: План-то?

Хором: План

Вазелинарий: План перевыполнен, но с содой хуже. Недавно в ней появились крошки.

Хором (с ужасом): Крошки...

Вазелинарий: Подозревают нашего соцкота, Марфашу. Кошак соскользнул в котлище и совершенно выпарился. Распался на котян соды.

Психов: А вы?

Вазелинарий: А что мы? Большевика этим не испугаешь. Тут же устроили производственное совещание.

Авдотья: Ну и что?

Вазелинарий: Ваш заместитель, дорогой Дементий, получил несколько лет.

Психов: а... а....

Вазелинарий: Ну, мне пора. Меня ждет печь с квашеной содой, и еще мне нужно закончить главу моей книги: 'Как вывести пятна на лестницу и там им навалять по морде, или Молодой содовец-стахановец'. Желаю вам дожить до коммунизма. (поет): Здравствуй Саша, здравствуй, Маша, жизнь хороша, траляля (выходит).

Действие второе

Варфаламотвей: Ох, брат, я и сам был в Париже... Ох уж этот Мулен-Руж, ох, эти продажные женщины, ох миленький капитализм загнивающий, золотой ты мой империалистишка, а мы-то что?

Психов: А, может, мы ошибаемся, Варфаламотвей Иванович, а? А, может, тебе не пристало облизываться при мысли о телесном упадке? - тебя-то советская власть икоркой кормит. Неужто не ты писал сонеты о Сталине, поэму о Вожде, роман о молодом Иосифе, Книгу афоризмов о Солнце трудящихся масс итэпэ? А? Что скажешь?

Варфаламотвей: Думаешь, низкопоклонство? Я низкопоклонствую? А что делать, если так приятно... можно дышать, делать, что хочешь...

(входит Викини)

Изголовидзе: Докатились, сукины дети. Вот вам коробочку. Ну, товарищи-капитулянты. Слышал я о вашем отклонении от генеральной линии. Думаю так я: последний час врагам пробил. Ну, братцы, стоило вам отклоняться? Плохая линия, не нравится, а? (нервно поигрывает наганом).

Капитулянты: А... а... помилуй, Викини Изголовидзе... дорогой наш уважаемый секретарь... мы на вас как на солнышко... мы вам и того... и этого... и еще... только дайте нам искупить вину. Мы больше не будем.

Изголовидзе: Опустились до низкопоклонства? Я, как вошел, сразу почувствовал.

(врывается Мичуренко, обращаясь к Дементию):

Мичуренко: Дядя Психов, знаете, что я сделал великое открытие? Средь белых акаций гроздьев душистых я вывел новый вид кактуса, скрещенный с коровой, у которого вместо шипов - соски. Сейчас его доят у твоих ворот.

Изголовидзе: Не может быть, а что он дает?

Мичуренко: Кактусовый сок.

Изголовидзе: А пить его можно?

Мичуренко: Ну, он еще чуть-чуть воняет, но пить можно. Впрочем, это пока только социализм. Увидите, что будет при коммунизме.

Изголовидзе: А на что вы опирались, товарищ научный работник? Часом, не на гнилую буржуазную науку?

Мичуренко: Фу, фу. Я опирался на Лысюрина. О, мы советские агробиологи, можем все. Все невозможное возможно с Марксом и Энгельсом (громкие одобрительные восклицания).

А что ты, дядя Психов, так печально смотришь? Может, ты в прогрессивном кактусе сомневаешься?

Изголовидзе: Ваш дядя запятнал себя низкопоклонством.

Мичуренко: Каким таким? Перед кактусом? Что? Низкопоклонством? Какой дядя? Кто?

Изголовидзе: Да вот этот, Дем Психов Бартулыхтимушенко, до сегодняшнего дня директор завода по производству квашеной соды.

Мичуренко: Шутите. Какой дядя? Чей дядя? Мой? Не знаю этого господина, то есть, товарища этого. Вообще, я только в шутку называл этого типа дядей, но мне всегда казалось, что из него прямо-таки лезет какой-то коспополит, реакция и, спаси Господи, контрреволюццияя. Ладно, пойду я, а то кактус ослабеет.

Изголовидзе: Да-да, но адресок оставьте.

Мичуренко: Я? Адресок? А... адресок: А... зачем? Может, хотите сочку кактусового... о, я вам лучше, может, молочка...

Изголовидзе: Кактус кактусом, а мне ваш адрес нужен.

Мичуренко: Ага (медленно записывает адрес и, еле живой, удаляется).

Изголовидзе: Ну, что дальше?

Варфаламотвей и Психов (смотрят друг на друга, поднимают правую руку и говорят, обращаясь к залу):

О мерзкие машины, гнусные чистые рубашки, гадкое ароматное мыло, ненужная, вредная и распутная зубная паста. Прочь, гнилой комфорт, мерзкие кресла и диваны. Мы хотим трудиться много и тяжело. Мы хотим выполнять 560 процентов нормы, хотим лезть из штанов и плеваться кровью, ибо так надо. А теперь клянемся сделать такую массу соды, что империалисты в ней размякнут и разложатся вместе с атлантическим пактом и голосом Америки.

Изголовидзе: Уже лучше. Но не знаю, могу ли я вас простить.

(Трубы, барабаны, тарелки и фанфары. Социалистическая атмосфера сгущается. Пахнет коммунизмом. Нечеловечески открываются двери, нечеловечески входит Сталин. Нечеловечески добрый, нечеловечески приветливый, гениально улыбчивый).

Сталин (нечеловечески добрым голосом): Ну, чевой там, товарищи? Как так? Захотелос немножко понизкопоклонствоват, да?

Изголовидзе (стоит по стойке 'смирно'): Так точно, Таащсталин.

Сталин: Разобрались? Ну, молодцы.

Все в унисон: Вы все знаете, Таащсталин.

Сталин: А это благодаря марксистко-ленинскому анализу ситуации. А ты, Дементий, холодильник хотел, да? (с нечеловеческой улыбкой) А вот его и несут.

(Егор Недовлазов вносит холодильник. За ним в дверь впадает стоявшая на коленях Авдотья).

Психов и Авдотья: О спасибо тебе, великий Сталин.

Все: Великий Сталин.

Психов: Сталин Великолепный.

Все: Сталин Великолепный.

Психов: И вообще

Все: И вообще

Авдотья: Спасибо, что идейно укрепил моего мужа и приклепал его к линии. Заклинаю вас, Таащсталин, делайте дальше этот коммунизм. Дышать без него невозможно. Делай же!

Все: О делай с нами все, что хочешь, ведь это так приятно.

Изголовидзе Чтобы к коммунизму.

Психов: И в коммуну.

Все: Так точно.

Психов (шепотом, дрожа): А что мы будем делать тогда? Когда уже будет коммунизм?

Сталин (нечеловечески приветливым голосом): Будем работать в поте лица. Только не низкопоклонствуйте. Это я вам говорю (барабан, тромбон, выходит).

(Психов подключает холодильник).

Психов: Ой, он не морозит. Ой, да он греет. Ой, да он варит, что же это такое? (холодильник взрывается; в потолке и на полу по обугленной дыре. Остатки холодильника догорают на лицах присутствующих).

Вазелинарий: А потому что мы все спешили, ведь это сверх нормы, поэтому и монтаж шел поспешно.

Психов: Как это?

Изголовидзе: Молчать, коммунизм ждать не будет.

Психов: Сталинский холодильник.

Все: Безумец, это уже не соцреализм. Ату его! (разрывают его на куски - занавес).