12. ДЕКАБРЬ

   Я слушаю. И шорохи вокруг, потрескивания. Это в доме,  старом,  как  я.
Старом, как мой отец, старом-престаром, как мой  дед.  Он  стоит,  хотя  и
покряхтывает от тяжести прожитых годов. Он-то стоит, а  тех,  других,  кто
его строил и кто в нем жил, - нет. Сколько мне лет? Этого не знает  никто,
разве что дом. Так ведь я для него все равно мальчишка. Люди  редко  живут
до  ста  лет.  Дома  выдерживают.  Потом  их  разбирают  и  перевозят   на
мичуринские участки, а там делают из них домики, небольшие, так метра  три
на пять вместе с верандой.
   Я все лежу и слушаю. Я только что  проснулся  или  не  спал  вовсе.  Но
кажется, что выспался, потому что легко, как когда-то в  детстве.  Это  от
старости. Дом хихикает, поскрипывает, но добродушно,  ему  это  позволено,
ему вообще все позволено. Я лежу у глухой стены против  широкого  окна  на
железной  кровати  под  новым  почти  еще  полушубком.  Лежу   и   слушаю.
Потрескивание и шорохи дома.
   Темно. Солнце еще не всходило. Но я-то знаю, знаю... Я все равно  знаю,
что там дальше. Сосны под  окном,  прямые,  замерзшие,  высокие.  А  внизу
сугробы у полузаметенного заборчика, а за ним - дорога, по  которой  ходит
кто-то, но не я, кто-то другой. Она спускается от дома вправо  с  холма  в
небольшую ложбинку, по которой летом течет ручей, но сейчас  его  нет,  он
замерз, его замело, нет и следа  от  него,  только  ровная  пелена  снега,
пересеченная ниткой дороги. Вдоль дороги, со стороны дома  -  сосны,  одни
сосны. Только там, где летом бежит  ручей,  они  расступаются.  Там  летом
трава выше головы и кусты. А дальше снова на бугор,  справа  сосны,  слева
пологий склон. Тут дорога петляет и соединяется с  шоссе.  Оттуда  сегодня
придут к нам они.
   А слева от дома начинается кедрач с редкими проплешинами. Там  когда-то
тоже стояли дома, но теперь их нет. Их уж никогда не будет.
   Надо вставать. Ведь поздно. Скоро рассветет. А сегодня  самый  короткий
день в году.
   Встаю. Одеться мне недолго. Прижимаюсь лбом к  холодному  стеклу  окна.
Надо бы затопить печь. Все выстыло в доме. Сейчас, сейчас. Я  это  сделаю.
Мне ведь не трудно. Вот только разомну спину. Эх-хе-хе...
   Потрескивает дом, щелкает, но как-то не так, как-то уж слишком  весело.
Да ведь это дрова в печи горят! И уж пахнет чем-то  вкусным.  Ну  да!  Для
утра и не сыскать более приятного запах, чем запах молотого  кофе.  Так  и
прошло кофе со мной через всю... А дед пил чай...
   - Эй, старый!
   И голос знаком.
   - Проснулся? Иди на кухню. Здесь уже тепло.
   - Ага, иду...
   - Кофе готов!
   Это ее голос.
   Ну и денек сегодня. Хорош-то... с самого утра.
   Я вхожу на кухню. Здесь и в самом деле тепло. Из кофейника идет пар,  а
на сковороде пузырится поджаренный хлеб. А уж как я его люблю.
   - Умойся, старый. Борода-то еще спит.
   Вот старуха. Так бы и подзудить ей меня. Часа не  пропустит,  чтобы  не
поддеть, не подковырнуть. Но не обидно. Легко и вроде бы так и надо.
   - Умылся? Садись. И как только ты умудряешься  есть  поджаренный  хлеб!
Губами, что ли, кусаешь?
   - Губами! - смеюсь я. - Ага! Губами. - А у меня  ведь  и  зубов-то  еще
полон рот. Стальных, нержавеющих, вечных. Да и старушке моей палец  в  рот
не клади.
   Пьем кофе и смеемся. Смеемся и кусаем поджаренный хлеб.  От  плиты  уже
жар, значит, и в комнате тепло. Раскочегарила старуха печь.
   - Слышишь, как дом-то разговорился?
   - Слышу, - отвечаю я.
   - С чего бы это?
   - Так ведь сколько его не протапливали... Вот и дает теперь усадку.
   - Усадку, - передразнивает она. - Много ты понимаешь! Разговаривает он.
   - Скажешь тоже...
   - Ясно, что разговаривает. Он тоже их ждет.
   - Скажешь тоже...
   - Вот заладил.
   И мы смеемся и пьем кофе, горячий и с непередаваемым запахом. И хрустим
хлебом, и снова смеемся.
   - Пирожков им напеку. С картошкой и со смородиной.
   - Напеки, напеки.
   - Мороз ведь на улице. Приедут ли? С ребятишками еще...
   - Ребятишки что, - говорю я, - они морозу не заметят.
   - На тебя, голодранца, похожи...
   - А что. Может, и похожи. Хорошо, коли похожи.
   - Ох уж, молчи!
   Она моет посуду и начинает что-то  делать  с  тестом,  вытащив  его  из
кастрюли и дубася почем зря, шлепая его о стол.  Так,  наверное,  и  надо.
Никогда я не мог понять этой премудрости.
   Кофе, конечно, взбодрил. Но кости все равно болят. Такая жара от  печки
после обеда разморила бы раньше до сна, а сейчас ничего. Все как-то легко.
И черт с ними, с ноющими костями. Все  равно  легко  и  ново,  и  необычно
как-то, вроде бы даже непонятно.
   _Но было это, уже было_.
   - Дров надо принести, - говорит она.
   Я смотрю на аккуратную маленькую поленницу возле печки и говорю:
   - Хватит, пожалуй.
   - Хватит... Тебе бы только нос  на  улицу  не  казать.  К  Новому  году
просохнут. Ты о них подумай, а не о себе. Нам уж что теперь...
   - Ладно, схожу.
   - И воды принеси... два ведра.
   - Принесу.
   Знаю я ее, знаю. Я сейчас уйду, а она в это  время  из  своего  тайника
достанет бутылку настойки. А ведь искал я, бывало, этот тайник. Не  нашел.
Тут и прятать-то негде, а вот поди ж ты, не нашел. Хитра старуха.  Мне  не
очень-то и нужно. А ей каждая бутылка  -  сюрприз  для  кого-нибудь.  Было
время, когда для меня, а теперь - для них. Но немножко и для  меня,  чисто
символически, потому что мне ее, эту настойку, не пить.
   Я  толкаю  тяжелую  дверь,  и  клубы   холодного   воздуха,   мгновенно
превращаясь в пар, врываются на кухню. Воздух щекочет в носу. На мне почти
новый полушубок, валенки,  шапка,  меховые  рукавицы.  Я  выхожу  в  сени,
закрываю за собой дверь. Да-а. Мороз на  улице,  видно,  крепкий.  Холодом
обдает  все  лицо,  сухой  воздух  перехватывает  дыхание,  пронзает  кожу
тысячами мельчайших невидимых иголок. Выхожу на крыльцо. В руке ведро.
   Смотрю на юго-восток. Там сейчас должно взойти солнце. И что-то белесое
уже красит горизонт блеклой краской. Рассвет. Да  какой  сегодня  рассвет?
Невидимое из-за тумана солнце нехотя покатится по горизонту, словно  боясь
от него оторваться, чуть приподнимается на цыпочках в полдень, но тут  же,
устав, начнет неудержимо скатываться вниз. И это день? Самый короткий день
в году.
   Туман как вода, ка студень, как плотное вещество, которое можно  резать
ножом. И без всякого термометра ясно, что сейчас градусов  под  пятьдесят.
Ничто не колышет воздух. Мороз выпарил из него влагу и  разбросал,  окутал
ею деревья. И стройные сосны стоят с белыми лапами ветвей. Ветви не видны,
чуть проглядывают из тумана лишь сами стволы. Но мне не нужно видеть  все.
Многое я знаю и так.
   Я схожу с крыльца. Ведро позванивает в руке. Из окна кухни падает свет,
падает на десятилетнюю елочку, серебряную  сейчас,  взъерошенную  ледяными
иглами, сверкающую инеем, маленькую и  сказочную.  Эта  елочка  для  того,
чтобы не рубить другие. В Новый год  на  ней  появятся  игрушки  и  свечи.
Весело  станет  вокруг  нее,  а  снег  будет  утоптан,  утрамбован  ногами
веселящихся людей.
   Похрустывает иней под  ногами,  поскрипывает  снег,  тропинка  ведет  к
колодцу, старательно закрытому теплым срубом.  И  следы  новых  неподшитых
валенок вокруг него. Не мои и не ее. Уже давно не шел снег. Все  морозы  и
морозы. От этого и скрипит дом.
   Ведро, привязанное на цепи,  приходится  бросать  вниз  несколько  раз,
чтобы пробить ледок, который все-таки образовался в колодце. Он не  толст,
он тонок. И я несу в  дом  ведро  воды,  в  котором  позванивают  льдинки,
стараясь сцепиться друг с другом, но не успевая, хотя им и помогает мороз.
   Я приношу в дом еще  одно  ведро  ледяной  воды,  потом  закрываю  сруб
колодца и иду в сарай за дровами. Странно,  но  я  не  оставляю  на  снегу
следов. Даже иглы инея на нем не ломаются. Вот как все сковал  мороз!  Или
это я невесом? Дров я принес много, не только на сегодняшний день, но и на
Новый год. Вдруг мороз продержится до  того  дня?  Тогда  им  не  придется
лишний раз ходить в промерзший сарай.
   Теперь можно посидеть у открытого поддувала, покурить. Я дед, но трубку
не курю, курю сигареты с фильтром. Несолидно для деда,  но  что  делать  -
привычка. На трубку все не хватало  времени.  Теперь-то  вот  хватает,  но
только трубка уже не нужна. Ничего не нужно. Посидеть вот только, глядя на
мерцающие красные с черными прожилками угольки, живые, в самом деле живые,
двигающиеся, дышащие, шевелящиеся, меняющие окраску, но все же  умирающие,
потому что у них уже все выгорело внутри и не хватает  огня.  Все,  дальше
для них ничего  не  будет.  Только  сверху  сыплются  и  сыплются  другие,
огненные, раскаленные, они, наверное,  еще  и  не  предполагают,  что  это
конец. Но они дали тепло дому,  хотя,  и  не  осознают  этого.  Только  не
расстраивайтесь, угольки. Вы горели. Я видел. Я тому свидетель.
   - Задремал, старый?
   Это ее голос.
   Нет, я не задремал, я думал. Ну что ж... Теперь моя задумчивость похожа
на сон. И она это знает. Знает. Но не может сдержаться. Не хочет просто.
   - Задремал, - отвечаю я.
   А из русской печи такие запахи! Томление  и  пряный  дурман.  Умение  и
искусство. Радость и надежда. Это она может. Это у нее получалось и ранее.
Это у нее получалось всегда.
   - Хочешь попробовать?
   - Нет, - отвечаю я.
   Мне теперь достаточно и запаха.
   Мне теперь вообще ничего не надо.
   Кроме моих воспоминаний.
   Хорошо.
   Легко.
   Светло как-то и радостно-грустно.
   Пусть другим и непонятно.
   Но я ведь только про себя.
   Да еще про нее.
   - Ну вот, - говорит она, - теперь хватит на всех. Придут ли только?
   - Придут, - отвечаю я. - Обязательно придут. Уже и встречать пора идти.
   А сам смотрю на вино в бутылке, которая стоит на подоконнике, чтобы  не
согрелась. Смотрю и смеюсь. Никогда мне не обнаружить  тайник,  в  котором
такие вкусные и красивые настойки и наливки. И сколько уже лет?  Знает  ли
кто? Вряд ли. Даже она сама.
   - И зачем такой мороз?
   Это ее голос.
   - Декабрь ведь. У нас здесь всегда так. Забыла?
   - Как забыть это? Просто боюсь, ведь маленькие еще.
   - Ты за них не бойся. Сама-то разве  когда  боялась?  Помнишь,  как  мы
носились? И мороз нипочем. А морозы раньше были не то, что сейчас.
   - Морозы были такие же, - говорит она. - Загибаешь, старый.
   - Пусть такие, - соглашаюсь я.
   Она права. Она всегда была права.
   - Так пойдем встречать?
   - Пойдем, пойдем. Вот только приберу маленько.
   В доме все чисто, все ждет гостей. Уютно и тепло.
   - Пошли, что ли? - говорит она.
   - Пошли, говорю я.
   На улице все-таки под пятьдесят, и мы одеваемся потеплее.
   Выходим. Иглы холода только и ждали этого, чтобы наброситься на нас.  А
пусть! Идем тихо, всматриваясь в искристый сверкающий воздух. Это  солнце,
невидимое солнце подсвечивает его, чуть оторвавшись от  горизонта,  но  не
пробивает. Силы еще не на его стороне. Мы идем к калитке,  у  которой  нет
щеколды, да, наверное, никогда и не было, и  снег  осторожно  хрустит  под
ногами, но следов нет.
   За нами не остается следов.
   Теперь уже в молоке тумана можно разглядеть и сосны, конечно, когда  ты
рядом с ними. Я задираю голову вверх и смотрю. Ледяное  развесистое  чудо,
молчаливое и неподвижное. Неужели  ты  оживешь  весной?  Неужели  тебе  не
холодно? Можно стукнуть тебя по стволу,  но  снег  не  осыплется  с  твоих
ветвей. Это плотная бахрома инея. Как давно не было снегопадов...
   Она идет впереди. Оглядывается. Говорит. И пар изо рта вылетает  тугими
струйками.
   - Да ты был ли молодцом? Плетешься еле-еле.
   - А ты не помнишь?
   - Забывать стала.
   Она не забывает. Это просто так, чтобы  я  пошевеливался  побыстрее.  А
что? Я еще могу наддать ходу. И наддаю. Даже теплее становится.
   - Ну, помчался!
   - Руку давай! Руку!
   Она подает мне руку в двойной вязаной варежке. Варежкам этим уже  очень
много лет. Она подает мне руку, но дышит сначала где-то за  спиной,  потом
рядом. Я не смотрю в ее сторону. Я знаю, что сейчас  морщины  на  ее  лице
разглаживаются, а кровь бросается к  щекам,  и  волосы  снова  черны,  как
много-много-много лет назад. Я это знаю, потому что  помолодел  и  я.  Ах,
морозец! Что ты делаешь со стариками! Все шутишь? Играй! Балуйся!
   А мы уже бежим, сначала медленно, потом все быстрее. И сосны  справа  в
снежно-ледяной броне проносятся мимо, а  пустое  поле  слева  подпрыгивает
своими сугробами и ухает в заснеженные ямки-ложбинки,  а  мы  бежим  вниз,
туда, где летом ручей, а через него мостик, но сейчас все  занесено  белым
хрустом и тишиной.
   Тепло, жарко даже.
   Все вниз и вниз.
   - Хорошо! - кричит она.
   И голос ее звенит, а сосны  откликаются,  но  это  вовсе  не  эхо.  Это
другое.
   - Хорошо! - кричу я.
   Я молод. Вот чудо! А ну, мороз! Ударь покрепче! Соберись с силами.
   Что, не можешь?
   Вот и лог. А теперь вверх. На бугор. Оттуда мы увидим их всех.
   Они обязательно должны прийти.
   Мне смешно и жарко.
   Она толкает меня в бок, но не сильно. Откуда возьмутся силы у девчонки?
А вот я ее сейчас толкну! Бац! Летит с тропинки в снег, смешно  вздергивая
ногами. Снег облачком, а через него  радуга,  бледноватая,  но  все  равно
цветная.
   - Противный! - визжит девчонка.
   "Ты противная", - хочу сказать я, но не говорю, а  протягиваю  руку,  а
она пинает меня,  отбрыкивается,  но  это  все  нарочно,  потому  что  эта
девчонка хочет, чтобы я ее поднял. И я хочу этого.
   Поднимаю, отряхиваю снег. Лицо ее мокро, а на ресницах  капельки  воды.
Это растаял снег.
   Она смотрит на  меня  удивлено,  растерянно.  Что  же  произошло?  И  я
растерян. Шапка сидит на мне боком, смешно, нелепо.
   - Глупый! - говорит она.
   - Ага, - соглашаюсь я, но это машинально.
   Она еще раз отряхивается и бежит в гору. Я за ней. Оглядываюсь.
   Мы не оставляем следов.
   А зачем они нам?
   Она выскакивает на пригорок и машет кому-то рукой. И  я  останавливаюсь
рядом. А пар уже идет от нас клубами.
   Снизу поднимаются от  автобусной  остановки  люди.  Отец,  мать,  дяди,
тетки.
   - Обморозите носы! - кричит мама.
   - Какое там, - смеется отец.
   А нам только это и надо! Теперь мы к дому! Срываемся с места  и  мчимся
вниз, но теперь уже к  дому,  который  отсюда  кажется  едва  торчащим  из
сугробов. Бежим и проваливаемся в снег, барахтаемся и снова  бежим.  Да...
Давно никто не ходил по этой дорожке. И змейка следов катится  за  нами  с
пригорка вниз.
   Ну, конечно. Кто первый? А пусть она. Ей  так  хочется  первой  открыть
дверь. Толкает калитку, у которой никогда не  было  щеколды,  взбегает  на
крыльцо,  радостно  заскрипевшее  от  ее  легкого  тела  или  мороза.   Не
разберешь. Взбегаю и я. Что ж. Мальчишки всегда уступают девчонкам.
   Порог. _И что-то другое. Какая-то  другая  сущность_.  Непонятная  ему,
мальчишке, но очевидная мне, его деду.
   Я принимаю их в себя, и детей, и внуков.
   Мои и ее руки переплелись венцами бревен. _Мы и есть этот старый  дом_.
Старый, старый. Ему уже 100 лет. Когда-то я вбегал в него так же. И она.
   - Здравствуй! - кричит девчонка.
   - Здравствуй! - кричит мальчишка.
   И сбрасывают с себя пальто, шапки и рукавицы, которые  чуть  влажны  от
налипшего на них снега. Потом замирают.
   - Слышишь? Скрипит...
   - Это он здоровается с нами.
   - Ну, конечно, здоровается.
   - И тепло.
   - А в печке огонь.
   - Это потому, что дом волшебный.
   - Ясно, что волшебный.
   - Смотри! Пирожки!
   - Ага. И горячие еще.
   - А тут льдинки в ведре.
   - Вот так дом!
   - Вот это дом?! Да?
   - Ага.
   За порогом топанье ног. Голоса. И клубы пара, когда они все входят.
   - Закрывайте! Холодно ведь.
   - Да тепло здесь, тепло!
   - Мам, и пирожки.
   - Какие еще тебе пирожки?
   - Да ты посмотри!
   - Господи! Кто же это?
   - Да-а. - Это их отец, это наш сын.
   - Пап, - а голос таинственный и загадочный, - ведь дом-то волшебный!
   В доме тепло. Все раздеваются. Вешают одежду на крючки  или  бросают  в
комнате на кровать. Трут лица и руки. Эти-то, конечно,  замерзли.  Час  на
автобусе из города, да еще пешком то такому морозу минут пятнадцать.
   - Да-а, - еще раз говорит их отец.
   - Хорошо здесь будет в Новый год, - говорит наша дочь.
   - Хорошо.
   - Нет, ломать его не надо.
   - Пусть стоит. Хорошо здесь.
   - А дед с бабушкой здесь долго жили? - это девчонка.
   - Да. Долго. - Это ее отец.  Хмурится  вдруг  и  отходит  к  окну.  Там
бутылка с настойкой, горькой или сладкой, я не знаю. Знают они.
   - Согрелась немного?
   - Ага!
   - Да здесь же жарко.
   - А до того, как жить здесь, они чем занимались?
   Отец переспрашивает:
   - Чем?
   - Ну да, чем?
   - Как вам сказать. Дед все хотел, чтобы его поняли взрослые  и  немного
дети. А бабушка, чтобы ее поняли дети и немного взрослые.
   - Это трудно, - вдруг говорит девочка.
   - Да. Трудно. - Их отец чуть удивлен таким заявлением.
   - А сами... - Это мальчишка. - Ну... сами-то они понимали друг друга?
   Отец молчит. Потом:
   - Они умерли в один день...
   Это сказка.
   Он ставит на стол бутылку маминого вина.
   Дом поскрипывает. _Это я. Это она_. Память, память моя. С потолка упало
несколько капель.
   - Надо будет починить летом. - Это второй сын. Наш.
   Я-то знаю, что это ее слезы. Как выдержать? Я могу. Мои глаза  сухи.  А
она - нет.
   - Давайте к столу, раз нас здесь ждали.
   Они рассаживаются  тихо.  Потрескивают  дрова  в  печи.  Тепло.  Чисто.
Дымятся еще горячие пирожки.
   - А у меня с картошкой.
   - А вот здесь с вареньем.
   - Вот так дом!
   - Дом, что надо.
   - У других такого нет.
   - А вдруг здесь место такое? А другие дома сломали, увезли.
   _Мы - дом_. Просто дом, которому уже сто  лет.  Мы  все  видим.  И  все
слышно нам. Все. Пусть им будет хорошо в нашем  доме.  Пусть  они  захотят
прийти сюда еще раз. Ну, на Новый год.
   - Значит, решено. Новый год будем встречать  здесь.  Видели  у  крыльца
елочку? Ее и нарядим игрушками.
   - Мы осторожно, - говорит девочка.
   - Еще бы не осторожно, - говорит мальчишка.
   - Ну и отлично.
   Ну и отлично. Ведь мы их будем  ждать.  Снова  натопим  печь,  принесем
воды. Будут и пироги, и бабушкина наливка. А вдруг я найду ее тайник?
   Потом они уходят, чтобы не опоздать на автобус.
   И я смотрю, как они уходят, своим разбитым чердачным окном.  И  она.  И
солнце. Оно пробилось и заиграло лучами на искрах  инея,  на  шестигранных
кристаллах снега.
   Мальчишка с девчонкой снова бегут. Они бегут впереди.
   И я не верю, что они когда-нибудь состарятся. Нет. Они повзрослеют,  но
не состарятся. Ведь они это были немножечко _я и она_.
   Нет. Не состарятся.
   Никогда.