Колчак в Севастополе. Возглавляя революцию.

 Я убежден, что все генералы, служившие в Ставке, Колчак, Веселкин, и многие другие, бывшие в связи с правою группою Государственной думы, которая сочувствовала убийству Распутина, сочувствовали смещению Николая II с заменою его Михаилом…

Необъяснимо то спокойствие, как бы подготовленность, с которыми и Колчак, и Веселкин встретили революцию. […] Я остался под впечатлением, что Колчак и Веселкин, как посвященные, знали, что должно случиться, в отличие от Кронштадтского начальства.[…] Как только в штабе флота получились первые тревожные сведения из Петрограда, 26 февраля Колчаком были приняты самые энергичные меры к разобщению телеграфного и почтового сообщения Севастополя с Севером.[…] Когда Колчак точно узнал о положении дел в столице и в Ставке, он спешно, за своею подписью, объявил флоту, гарнизону и населению о совершившемся факте, призывал всех к сознательному порядку свободных граждан, после чего разрешил возобновление передачи депеш и движения поездов.

Итак, вчера мы ложились спать подданными государя Николая II, а сегодня проснулись подданными торгового дома «Родзянко, Львов и Ко»…

Я думаю, что если мы все остались в эти дни живы, то только благодаря тому направлению, которое с первых дней революции  принял Колчак…. Он не только не сопротивлялся всем новым требованиям демократии, и не поплелся за ними на буксире, а сразу обогнал их. Он сразу понял свое место и пошел впереди товарищей по революционному пути. …. В первые дни он не пропускал ни одного матросского митинга  всюду был желанным человеком и своими речами ни разу не внес ни единого диссонанса в общее настроение масс.[…]

Но революция шла. Матросы и солдаты разбалтывались с каждым днем. […]

С самого начал революции со стороны нижних чинов начались «подкопы» под начальников различных степеней…. Решив дать нашим крепостным начальникам возможность мирно уйти со службы «по болезни»… я решил поехать с  личным докладом к командующему флотом на корабль. Мне пришлось высидеть в приемной довольно долго, так как в то утро Колчак принимал  каких-то очень важных революционных деятелей, в том числе и какого-то недоумка Федю Баткина[1]. Эти люди зело суматошились по поводу снаряжения от Черноморского флота особой делегации, которая должна была ехать убеждать фронтовых товарищей сражаться. Плоды всеобщего безумия начинали уже сказываться. На корабль Баткин влез проходимцем, а с корабля сходил на шлюпку  матросом.[…]

 Начиная с десятых чисел апреля,  на всех  солдатских, матросских и рабочих митингах было постановлено торжественное празднование интернационального рабочего праздника 1 мая… Как ораторами на митингах, так и в печатных летучках офицеры приглашались участниками празднества…Причем солдатам предлагалось наблюдать за своими офицерами, чтобы заметить саботажников… Колчак настаивал, чтобы офицеры возможно больше шли в народ. Наши крепостные очень упирались. Из штаба крепости только три человека пошли на торжества, остальные «спрятались», так как в этот день, дабы не раздражать демократии, занятия в штабе я отменил. Торжественное шествие состоялось, в шествии приняла участие масса офицеров. Впереди процессии верхом на лошади, с красною лентою через плечо ехал сам председатель революционного комитета подполковник Верховский[2].

За три дня до этого празднества последовал ряд незначительных по-видимому происшествий, которые могли окончиться весьма плачевно для многих офицеров.

15 апреля штаб флота получил распоряжение Гучкова о том, чтобы в русском флоте по образцу  флотов всех республиканских стран были сняты погоны и заменены нарукавными нашивками, а также были заменены романовские кокарды…. Адмирал Колчак в приказе своем 16 апреля предписывал всем офицерам флота изменить форму в одни сутки!...Около полудня 17 апреля …небольшие группы матросов, ловившие проходивших мимо офицеров и проводя их к своей группе, где стоял матрос, держащий в левой руки баночку с красной краской, а в правой – кисточку, замазывал кокарды на офицерских фуражках. Причем некоторые делали это довольно вежливо, а некоторые, не позволяя снять фуражку, будто нечаянно капали каплю красной краски либо на нос или на лицо офицера! Около двух часов дня некий прапорщик Юргенс прибежал во двор казарм 455-й Екатеринославской дружины, собрал ополченцев и прокричал какую-то нервно-истерическую речь о значении погон как последнего, еще не уничтоженного символа власти Романовых, тотчас сорвал с себя погоны и начал их топтать ногами, его примеру последовали разнузданные солдаты. Когда набралась довольно значительная кучка погон, то присутствовавшие на этом торжестве солдатские «дамы» и некоторые другие «свободнее гражданки» подбежали к куче и тут же на глазах у всех присутствовавших показали высший порыв революционного благородства и начали «мочить» погоны…

В 5 часов дня в 5-м Черноморском полку солдаты под влиянием агитаторов начали срывать свои погоны; дежурный по полку офицер побежал в казарму к солдатам и попробовал начать их уговаривать на делать подобных действий, пока не получится надлежащего приказа, но на него кинулась озверелая толпа солдат с криками «Ах, ты с.с.! Ты за царские погоны! Бей его!» этот офицер спасся бегством, и только вечером удалось вступить на дежурство уже другому офицеру, но, конечно, без погон.

С 6 часов вечера кучки матросов начали бегать по улицам с ножницами в руках и без всяких разговоров срезать погоны с солдат…

В 10 ч 15 мин вечера мною был подготовлен приказ по крепости о замене погон нарукавными шевронами…Группа офицеров-летчиков отправила на следующий день телеграмму Гучкову[3] с жалобой на меня за то, что я «самовольно» оскорбил офицерство, лишив его права ношения погон. Только через три дня я получил от штаба флота разъяснение, что приказ о снятии погон до сухопутной армии не относится, и – анонимный выговор по моему адресу от Гучкова. Через три дня, когда страсти успокоились, я отдал соответствующий приказ, и гарнизон вновь надел погоны, каковые и носил до конца октября без инцидентов.

Персоналии

[1] Баткин Федор Исакович (1892-1923). Из семьи коммерсанта. Учился в Севастопольском реальном училище. Исключен за распространение эсеровских прокламаций. Эмигрировал в Бельгию (1910). Возвратился в Россию накануне Февральской революции. Член севастопольского совета (1917). Добровольно поступил на военную службу рядовым матросом. Выступал на митингах за войну до победного конца, участвовал в создании ударных частей. Участник Белого движения на юге России (1917-1920). Принимал участие в 1-м Кубанском походе. В эмиграции в Турции (1920). Журналист. Завербован ВЧК, способствовал возвращению в Россию генерала Я.А.Слащова и других офицеров. По прибытии в Россию арестован и расстрелян.

[2] Верховский Александр Иванович (1886-1938). Из дворян. На службе с 1903 г.Обучался в Пажеском корпусе, исключен за либеральные высказывания и отправлен солдатом в Маньчжурию (1905). Участник Русско-японской войны. Награжден знаком отличия военного ордена 4-й степени. За боевые отличия произведен в подпоручики (1905). Участник Первой мировой войны. Награжден Георгиевским оружием (1915) и орденом Св.Георгия 4-й степени (1915). Начальник оперативной части штаба ХХII армейского корпуса (1915). Начальник штаба группы войск, организованной для овладения Трапезундом с моря (1916). Подполковник (1916).И.д. начальника штаба отдельной Черноморской морской дивизии (1917). В 1917 г. избран членом и товарищем председателя севастопольского совета рабочих депутатов. Командующий войсками Московского военного округа (1917). Военный министр (1917) с производством в генерал-майоры (1917). В РККА с 1918. Расстрелян.

[3]  Гучков Александр Иванович (1862-1936). Из купеческой семьи. Политический деятель. Окончил историко-филологический факультет Московского университета. Основатель и лидер партии октябристов. В годы Первой мировой войны (1915-1917) председатель Центрального военно-промышленного комитета и член Особого совещания по обороне. Военный и морской министр в первом составе Временного правительства (1917). Осуществил чистку высшего командного состава. Осознав невозможность остановить развал армии, подал в отставку. С началом Гражданской войны оказывал поддержку Белому движению. Весной 1919 г. по поручению генерала А.И.Деникина отправился в Европу в качестве дипломатического представителя. В эмиграции – в Германии и Франции. Умер и похоронен в Париже.