Колчак в Севастополе. Песнь спета.

   С началом углубления революции требования масс становились с каждым днем осмысленнее и назойливее. Достаточно было на митинге какому-то сумасшедшему оратору почтить достойную руганью память севастопольских героев-адмиралов, как матросня признала их, несмотря на то, что они уже давно покоятся в гробах, опасными контрреволюционерами, трупы которых необходимо вырыть из могил и бросить в море, а на их место положить тела жертв царского режима и борцов за свободу. С этого времени ежедневно с утра до вечера десятки матросов с растерянными и обалделыми лицами, как бесноватые бродили вокруг Владимирского собора (на который выходили окна моей квартиры)…

Как удалось отвлечь внимание этих маниаков и идиотов и спасти прах  севастопольских адмиралов, я наверное не знаю, но брожение матросов вокруг собора прекратилось как  только разнеслась по Севастополю весть о том, что адмирал Колчак решил отыскать, отрыть и с должными почестями перевезти в Севастополь «священный прах борцов за свободу русского народа: лейтенанта Шмидта, кондуктора флота Частника и еще каких-то двух преступников, расстрелянных по приговору полевого суда в 1905 году на острове Березань[…]

Ко времени прибытия в Севастополь вспомогательного крейсера «Принчипессы Марии» (принадлежащего Королевству Румынскому) с останками социалистических мучеников весь гарнизон, все учреждения города, союзы, организации и пр. встречали «дорогих» покойников согласно особо выработанному церемониалу. Прибытие гробов приветствовалось пушечными салютами с крепостных батарей! (когда в мае 1916 г., в коронационные дни, к нам прибыл наш император Николай II, то никаких салютов не было. Этот милый человек – император по великой скромности своей ввиду военного времени отменил всякие салюты.). Когда гробы внесли на руках офицеры и матросы с Графской пристани на Нахимовскую площадь, «войска»  и рота матросов взяли на караул и два оркестра музыки заиграли «Коль славен наш Господь», для отдания чести трупам людей, не признававших, ни Господа, ни заповедей Его.  Гробы были роскошные и очень по тому времени дорогие; под каждый гроб была подана роскошная белая катафалка, запряженная четвериком лошадей, одетых в белые одежды!

За гробом Шмидта пошел его сын и рядом с ним адмирал Колчак, далее, при звуках похоронного марша, выступал воинский наряд и массы народа, имея во главе представителей и делегации от разных социалистических организаций. 

Разные депутации, в числе девяноста трех, несли торжественно девяносто три венка! Венки были весьма разнообразные…Были венки стоимостью свыше шестисот рублей!

Одними из первых выступала депутация от штаба флота с огромнейшим венком, который нес капитан 1 ранга Нищенков с другими офицерами…Много венков было искренних, но большинство было возложено из чувства страха, как громоотвод, перед темными фанатическими массами, и, кажется единственное учреждение во всем Севастополе, которое решилось не возлагать венка на Шмидта, - это был наш штаб крепости, и ни я, ни мои офицеры за процессией не пошли…

Но спасибо Колчаку: хотя он и подделывался под вкусы и безумные желания демократии, перехватывая в свои руки проведение некоторых даже бессмысленнейших затей бесновавшейся братии, но все-таки таким способом он вливал эти идеи в более безвредное русло и этим спас Владимирский собор, где покоится прах героев 1855 года, от внесения под его благородные своды позорных ящиков с падалью, и эти гробы повезли в приходскую церковь и поставили «временно» под сводами Покровского собора…

Популярность адмирала Колчака с самого начала революции обезопасила Севастополь от всяких ужасов, и она не понижалась даже с началом «углубления» революции….Я частенько слыхивал, что морские офицеры стонали от установленного Колчаком режима, ибо он требовал, чтобы офицерство не чуждалось младшей братии и как можно больше шло им навстречу. Дошли слухи до Колчака, что у нас в крепости не вполне благополучно, что офицерство тяготится общением с солдатами…По этому поводу адмирал Колчак приказал мне явиться к нему на корабль 20 апреля с двадцатью офицерами нашего сухопутного гарнизона…

Колчак буквально на нас кричал и разносил за то, что мы не сознаем момента, что мы никак не можем отрешиться от старых предрассудков, что мы не идем в солдатскую толпу и не протягиваем руку нашему младшему брату и т.п. … Но когда он кончил, некоторые из наших офицеров спросили разрешения возразить адмиралу…Колчак молча слушал, слушал, а потом как выпалит: «А я требую, чтобы вы все свое время посвящали вашему солдату: вы ведь сами видите, как я, занимая столь высокий пост, все время имею самое тесное общение как с матросами, так и рабочими; как вы думаете, а мне легко быть все время с этими хамами, а тем не менее, ведь я это делаю!» он это не говорил, а нервно выкрикивал, видно было, что «товарищи» ему уже достаточно досадили и нервы его могли сорваться[…]

К описываемому периоду относятся первые шаги разнообразнейших способов «углубления» революции. Не успели предатели свалить государя и завести по всей России форменнейший сумасшедший дом … эти бесноватые во главе с Керенским взвыли новую песнь: «Революция в опасности! Спасите революцию! Берегите революцию!»

«Углубления» велись разнообразными способами, но первейшим способом были у этих выродков лжи клевета и провокация.

Пробовали избавиться от меня, который несомненно был весьма неудобным для «углубителей» революции. Не удалось. И вот какие-то мерзавцы начали кампанию, чтобы свалить Колчака…Задолго до общего обезоружения офицеров (которое было проведено матросами в августе и сентябре месяцах) забегали внезапно какие-то ораторы, которые, проповедуя войну до победного конца, требовали, чтобы офицеры сдавали свое оружие для отправления на фронт, который якобы нуждался в оружии (какая наглая ложь!). И  вот под влиянием этой провокации матросы «Георгия Победоносца» потребовали сдачи оружия от своих офицеров, и какие-то кощунники-матросы осмелились прийти к своему адмиралу – георгиевскому кавалеру, храброму из храбрых воину и осмелились потребовать от него, чтобы он сдал им то золотое оружие, которым он был награжден еще в Японскую войну, и которое у него не отобрали даже враги-японцы, когда он был взят в плен!.

Адмирал Колчак золотого оружия своего им не сдал, но и не сохранил его. Как мне тогда рассказывали очевидцы, он поднял над головою потребованное у него оружие, показал его всей команде так, чтобы команде была видна золотая рукоять, громко сказал команде, что оружие у него не отобрали даже японцы, что он сохранил его даже будучи в плену, а теперь у него желают отобрать его же матросы, и с возгласом «Нет, вам не видать моего оружия!» быстрым движением бросил его в море. На момент все остолбенели, и офицеры, и матросы: никто не знал, не кинутся ли, разозленные за неудачу, матросы на адмирала; и вдруг вся команда как дин человек, бросилась к борту, устремив свои глаза в то место, куда было брошено оружие! Они были как бы загипнотизированы и долго не могли отойти от борта.

Офицеры – свидетели этого случая и поклонники Колчака рассказывали об этом со слезами восторга на глазах. Они не понимали, что Колчак не вышел победителем из этого столкновения, хотя матросам он оружия и не сдал, но и не сохранил его, это был красивый жест для сцены, из тех театральных эффектов, которые встречаются публикой бурными аплодисментами, но это был поступок не серьезный и даже по существу, не геройский. Если бы Колчак прикрикнул на негодяев, осмелившихся подойти к нему с подобным требованием, сказав, что заслужите сначала сами золотое оружие, тогда приходите отнимать у вашего адмирала, то я почти уверен, что негодяи спасовали бы, особенно принимая во внимание широкую популярность адмирала, и Колчак победил бы. Но в описанном случае было желание не исполнить требования бунтарей, но так, чтобы и самому не подвергнуться опасности. Как бы там ни было, песнь Колчака на Черноморском флоте была спета, после этого случая он, конечно, не мог оставаться командующим флотом, но и самовольно уехать не мог. Тотчас об этом было донесено Керенскому, который, несомненно, сделал все, чтобы вывести Колчака из создавшегося положения: он назначил «строжайшее расследование», по каким-то срочным делам вызвал Колчака в Ставку, а временным командующим флотом назначил контр-адмирала Лукина[1] под контролем особого демократического представительства, получившего название «десятки».  

Персоналии

[1] Лукин Вениамин Константинович (1866-?), контр-адмирал (1916). На службе с 1884 г. Участник Русско-японской войны. Командир яхты «Колхида» (1907-1908), канонерской лодки «Запорожец» (1908-1910). Начальник оперативного отделения штаба командующего морскими силами Черного моря (1911-1913). Командир линкора «Три святителя» (1913-1916). Начальник 2-й бригады линейных кораблей (1916-1917).Вр. и. д. командующего флотом Черного моря (1917). В РККФ с 1918 г., сотрудник Морской исторической комиссии.