Из истории сибирского золота

Иван Афанасьевич Кущевский.
Не столь отдаленные места Сибири

Когда дело мое, за которое я попал в Сибирь, выяснилось и мне дозволили возвратиться в Россию, я находился в большом затруднении, как мне вернуться в Россию. Денег у меня не было, а их на дорогу требовалось немало. Добрые сибиряки нахлынули с разными советами о способах безденежного возвращения в Россию.

Из тысячи и одного совета, которые преподаны мне были разными доброжелателями, я выбрал совет моего хозяина: ехать через Барнаул с золотом. Другие знающие люди подтвердили мне, что это -- путь действительно самый дешевый и выгодный. Из Томска до Барнаула я мог доехать с доверенным (золотопромышленника), а в Барнауле мог попросить начальство, и меня бы даром велели довезти с караваном до Петербурга; без этого распоряжения я должен был бы заплатить караванному офицеру, его помощнику или одному из сопровождающих золотой караван солдат много-много рублей десять или пятнадцать за проезд до Нижнего. Этим путем из Сибири ездят в Петербург много молодых людей, желающих поступить в университет.

Надобно было отыскать доверенного, который бы довез меня до Барнаула (четыреста верст от Томска). Они возят по большей части даром, ради компанства и веселья: все равно платить за тройку. Казак, которого дают доверенному для охраны золота, обыкновенно бывает очень толстым и пьяным Фальстафом, который, ввалившись на козлы, теряет всякое различие от куля с мукой и с которым поэтому разговаривать о чем бы то ни было и развлекаться нельзя: он всегда спит и молчит. Осенью, когда на приисках кончаются работы и золото везется в Барнаул для сплава с сотен приисков, попутчика из доверенных было отыскать очень нетрудно. Мне сразу разные доброжелатели указали до десяти таких попутчиков. Я поладил с первым, к которому пришел. Это был тучный сонный мужчина с большими перстнями на коротких жирных пальцах. Я застал его зевающим перед графином с водкой: рубашка его была распахнута, и мохнатая широкая грудь была обнажена. Он выглядел утомленным, невыспавшимся человеком.

- В Россию пробираетесь: свое зубам добро... Садитесь, пейте! А только, будь я на вашем месте, если бы в три бича меня гнали отсюда, не пошел бы. Россия -это глупость одна. Лучше бы вам здесь...

Я ждал этого: меня все оставляли в Сибири, всякий сибиряк хвастал своей Сибирью; одними кушаньями вроде пельменей мне надоели: "Ну, что у вас в России! есть этакие пельмени? А кто из российских съест по сто штук? а я и четыреста съедаю!.." Распространившись, по обычаю, о прелестях сибирской жизни, доверенный объявил, что берет меня с собой, если уж я так упорно и безрассудно желаю покинуть эту прекрасную страну; когда я заговорил о цене, он просто махнул рукой и налил две рюмки вина.

- Мы -- не из россейских! не станем баграми топить вас, когда вы тонуть будете: сами потонем, а вас вытащим! О плате разговору нет! Мне ничего не стоит, и с вас ничего не возьму!.. Завтра поедем, а сегодня пообедаем вместе: пельмешки будут...

Это -- очень хорошее кушанье, но сибиряки, кажется, злоупотребляют им. Пельмени делаются обыкновенно из мелко рубленной, до вида теста, говядины с перцем и луком. Эту говядину берут в размере половины чайной ложки и вкладывают в тонкий соченок теста, величиной в круг маленькой рюмки: загибают пирожок, соединяют оба его конца вместе, так что получается кругляшок с углублениями и выпуклостями человеческого уха. Это -- пельмень... Таких пельменей наготавливают к обеду несколько сот, укладывая их на досках, на решетке сит, на подносах и проч. Если дело происходит зимой, их замораживают впрок. Мороженые пельмени легко перевозимы и ни с чем не сравнимы как подорожники. Если на станции можно достать огня и воды, вы всегда имеете превосходную закуску, к которой не нужно даже и хлеба. Пельмени стоит опустить в кипяток (они потонут) и вынимать каждый из них, который выплывет наверх. Сибиряки едят пельмени во множестве и в разных видах. Как суп, их едят с уксусом, бульоном и перцем; едят со сливками, едят с горчицей; едят, просто обливши топленым русским маслом; едят с кисленьким вареньем; едят с медовой сотой... Весь обед может состоять из пельменей; они могут заменить даже пирожное. Сибиряк не знает лучшего кушанья этих пельменей, и (в особенности в заговенье, перед постом) их съедается невероятное количество. Иной действительно может съесть их до четырехсот штук (около четырех фунтов говядины). Вероятно, благодаря этим пельменям и ежеминутному употреблению водки редкий из доверенных и людей богатых в Сибири не страдает ожирением. Говоря об употреблении водки, я не могу сказать, чтобы сибиряки были пьяницами. Там чрезвычайно трудно встретить пьяного человека, в особенности на улице, как это зачастую бывает в Петербурге. Сибиряк пьет так же, как мы курим; он пьет постоянно и никогда не может напиться до безумия; от опьянения он делается немного оживленнее, но затем, перехватив меру, просто засыпает; он никогда от вина не войдет в экстаз: не будет ни целоваться, ни драться, так же, как у нас от самой крепкой сигары не может закружиться голова; он привык... Это питье водки, не ведущее к опьянению, поэтому нельзя назвать пьянством; это -- скорее вредная для здоровья привычка. Большинство сибиряков (в особенности из простонародья) ничего не пьют, но не считают пороком и пить, так же, как не считают пороком курить или нюхать; безобразия в пьяном виде чинят только одни "россейские чиновники" -- и это служит источником презрения к ним: "и выпить-то по-человечески не умеете! собаки! лакают -- пока брюхо не лопнет!" -"Выпьет на грош -- на рубль надо веревок покупать, чтобы вязать его". "Пьяница, -- говорят в Сибири, -не тот, кто много пьет, а тот, кто пьян напивается: меры себе не знает", -- поэтому пить водку нисколько не считается позорным. Многие из "россейских чиновников" очень пострадали от этого в Сибири. Их споили. При мне бывший председатель палаты ходил почти нагишом по улицам, едва прикрывшись грязной рогожей и встречая отовсюду гнусные издевательства и извергские шутки со стороны всего уличного народа, начиная с мальчишек. Никто его не жалел, он был презрителен, и самые добрые люди "омывали руки", бормоча, "достойно есть, яко воистину"...

Хвастая о своей драгоценной Сибири, Иван Михайлович (так звали доверенного) в прохладце, после нескольких тарелок пельменей, начал рассказывать мне, каким блестящим образом можно устроиться здесь без некоторой охулки на руку.

- Вы знаете миллионера N? Кто такой был N? Он до пятидесяти лет был горьким титулярным советником, выгнанным везде и отовсюду... Ходил по кабакам, писал кляузы. Так и умер бы у ступицы кабака! В молодости ничего, кроме гадостей, не делал, ничего не приобрел; в старости приобресть трудно. А вот приобрел! -- умер, до десяти миллионов оставил, на восьми женах женат был... Три были законные... Женится на одной, а через месяц выправит свидетельство, что она умерла; на другой женится, а потом таким же манером -- на третьей -- и жил, как турка, со всеми, которые умершими считались... Ну, да это пустяки!

И в доказательство того, как можно, не клавши охулки на руку, нажить в Сибири десять миллионов, Иван Михайлович рассказал мне историю богатства N. Это был мелкий чиновничишко-кляузник, обязанный подпиской никуда не писать и не подавать прошений. Он жил и надеялся умереть в кабаке. Вдруг купцу Х потребовался грамотный человек для отправки с разведочной партией... Один из рабочих познакомился в кабаке с N и рекомендовал его. N отправился на разведки. Такие разведки, делаемые по показанию крестьян, обещающих рублей за пять или за десять указать случайно открытые богатейшие россыпи (крестьянин-открыватель лишен законом права эксплуатировать свое открытие; из этого вытекает множество нелепых жизненных отношений, о которых я поговорю после; богатейшие сибирские прииски, случайно открытые крестьянами, обрабатываются дворянами или купцами -- сословиями, имеющими по закону право искать и находить золото; в то время, когда настоящие открыватели богатств пресмыкаются в нищете и бедности, эти ничего не делающие люди, оплатившие открытие красненькой бумажкой, получают миллионы годового дохода благодаря странной сословной привилегии), по большей части кончаются ничем. Является к богатому золотопромышленнику какой-нибудь пропившийся мужичонко и объявляет, что он был в такой-то тайге, захотел испить водицы из речки и зачерпнул целую горсть шлихового золота...¹ За благоприятное известие рабочему дается каких-нибудь три целковых; снаряжается партия и отправляется по его указанию. Вожака кормят и поят на убой; он водит партию по тайге до тех пор, пока не заблагорассудит исчезнуть с какого-нибудь ночлега, предоставляя партии самой разыскивать золото, где угодно... Наугад выбирая шурфа (то есть копая ямы) и промывая песок, такая партия иногда совершенно неожиданно нападает на богатое содержание золота, а чаще приказчик для очистки совести, найдя где-нибудь чуть заметные следы золота, ставит столбы и заявляет в местном земском суде о своем открытии. У всякого золотопромышленника есть много таких заявленных приисков, которые не разработываются и называются тунележащими. Эти столбы в тайге всякий должен обходить; это -- уже прииск, хотя его никто не разработывал. Собака на сене лежит, сама не ест и другим не дает. Бывали случаи, что тунележащий прииск, по истечении длинного срока лет тунележания (то есть нахождения в первобытном, без приступа к разработке его заявителем состоянии) отходил в казну, подвергался исследованиям других искателей и оказывался очень богатым.

N посчастливилось напасть на богатейший прииск, он поставил столбы и заявил его, где следует, на свое имя. Наступили заморозки, партия возвратилась в Томск, и хозяину объявили, что ничего не найдено; он этого ждал и остался совершенно спокойным. Между тем N скомпоновал как-то маленькую партию рабочих и весной исчез из города... В первое же лето он привез в Барнаул более чем на двести тысяч золота... Узнавши об этом, Х начал судебное дело. Это было огромное дело; обе стороны не жалели денег, и старые чиновники до сих пор со слюнотечением вспоминают невозвратно прошедшее время процесса Х и N. На следующий год N доставил в казну золота более чем на миллион рублей. Дела его пошли лучше и лучше, и он не мог не выиграть процесса... После этого он начал разработывать много других приисков и умер всеми уважаемым благотворителем и миллионером в своем дворце. Не могу умолчать и еще об одном сибирском Крезе, Горохове. По всей России были распространены фаянсовые изделия с изображением великолепного сада и с подписью: сад Горохова в Томске. Очень может быть, и вы, читатель, кушали с таких тарелок.

Горохов был очень знаменит, и о его богатстве до сих пор можно слышать в Томске просто легенды и баснословные предания; все ходят в его огромный, запустелый, заросший сад с полуразрушенными китайскими беседками, заброшенными холодными гротами, с фантастическими башенками, с декорациями замков, с висячими мостиками, прудами, каналами... Теперь везде выбиты стекла, везде полиняла краска, везде покачнулись колонны, полуразрушились крыши, пруды покрылись заволоками зелени и водорослей, каналы огрязнились, омельчали. А прежде по этим каналам плавали фантастические гондолы; в иллюминованном саду гремела музыка; на крытых террасах шли танцы; из разукрашенных башенок раздавались пушечные выстрелы; в уединенных, закрытых зеленью, разбросанных там и сям китайских беседках происходили, может быть, любовные свидания. Когда-то этот пустырь с полуразвалившимися строениями был оживлен и радостен. Теперь эта глушь и развалины имеют вид грустного воспоминания о скоропреходящем земном счастии... Сам великолепный Горохов умер, говорят, в крайней бедности.

Когда-то это был блестящий и первый человек в Томске, хотя он явился сюда почти только с одними надеждами, без всяких других фондов. Ловкий и смелый авантюрист нашел здесь счастие, о котором и во сне ему, вероятно, не снилось. Совершенно случайно с первой же разведочной партией он открыл богатейшие прииски. Дела его пошли великолепно; он начал пользоваться огромным кредитом, который нужен был ему для несоразмерной с доходами роскошной жизни; на кухне были заведены серебряные кастрюли, и их бесстыдно крали чуть не все желающие; он проживал на свои пышные праздники более полумиллиона в год... Доходы перестали покрывать расходы. Занимая в долг везде и всюду, Горохов обобрал чуть не все деньги в Западной Сибири; у редкого человека не было его векселя. Настал кризис; все лопнуло; назначен был конкурс...² Председатели конкурса наживали тысячи; кредиторы выли, расписываясь в получении рублей, тогда как им выдавали копейки... Сменяли одного председателя; другой оказывался еще с меньшей охулкой на руку... Всюду проклинают Горохова, но едва ли справедливо?! Сведущие люди говорили мне, что все долги Горохова при честном ведении дела легко можно было бы покрыть в пять лет доходами с его богатейших приисков; а вот уже тянется конкурс более двадцати лет; председатели его наживаются и меняются один за другим, а кредиторы, говорят, в большинстве остаются без всякого удовлетворения: гороховские миллионы идут на содержание конкурса, и сам он при жизни получал какие-то гроши, чуть не умирал с голоду, наравне с своими несчастными заимодавцами.