Интервью с В.Н. Забелиным, ч.2

— А Вы в кабине «Сейбра» бывали?

Сбитого, да. Его к нам на аэродром привезли.

— Это не тот, который в Москву был отправлен?

Один был в Москву отправлен, но это еще до моего прибытия туда произошло… Говорят его Пепеляев сбил. Рядом сбитый сел на рисовое поле, остался цел, так, помялся немножко. Его привезли на аэродром, и в кабину мы лазили и ощупывали. Оборудование — нашему далеко. А прицел? Ну что говорить: у нас прицел допотопный был. У них кинопулемет стоял, а не фотокинопулемет, как у нас, рассчитанный только на короткую очередь. У них на пленке видно, сколько пуль попало, в какую часть самолета нашего, «МиГа»…

— А наша пушка «37» миллиметров и две «23». Как Вам они?

Вооружением я доволен. А вот боезапас — маловат.

— Вы сказали, что стреляли длинными очередями. Что в Вашем понимании длинная очередь?

Длинная очередь — это выпустить до полбоекомплекта за одно нажатие.

— А Вы как, считали секунды или как? Как вот Вы считали?

По трассе чувствуешь. Не точно, примерно знаешь — это длинная очередь. Никогда я не пользовался короткой очередью. Я навел командира эскадрильи Лазарева на «Сейбра» почти в упор и говорю:
— Стреляй длинными… Только длинными!
А он: «пух», «пух» и все. Снарядов мало выпустил, недостаточно. Тут разрубить надо… Вооружение наше хорошее, позволяло в брызги разносить противника. При условии грамотного применения, конечно.

05.Комэск-3 821 ИАП Майор Лазарев, зам. комэска-3 по летной части майор Забелин (справа).

— Ваше мнение о шести крупнокалиберных пулеметах «Сейбра»?

Шесть пулеметов и скорострельность сумасшедшая, но по нашим понятиям, слабоватое оружие. Сбитие даже при попадании совершенно не гарантирует. Были случаи, когда девяносто пробоин привозил летчик. А один даже больше ста, буквально изрешеченный вдребезги самолет. Но он прилетел и сел, правда, не на аэродром, а в стороне от аэродрома, на какое-то поле, но жив ведь остался!
Ну, кому предпочтение отдать? Нашему вооружению, особенно если бы боезапас увеличить… А вот прицел все же лучше у них был. Я себе так идеальный самолет представляю: МиГ-15Бис с увеличенным боезапасом, механизацией крыла и прицелом от «Сейбра».
Когда началась эта война, то американцы стали улучшать самолет с буквально первых же дней. Все время что-то новое появлялось. Во-первых, система защиты хвоста. Система предупреждения - такой маленький локатор. К нему стало непросто подобраться, только встал в хвост — у него и гудок, и лампочки горят… И он еще не видит тебя, но начинает маневрировать. Хотя вот в том случае, когда я первого сбил, возможно, он и не опомнился, а просто поскольку загорелась лампочка, то крутанул и съехал вниз. Знает, что вниз «МиГ» не догоняет его. Ну, тут он ошибся…

— А какие обычно боевые приемы американцы применяли против Вас? И какие ответные меры вырабатывали наши летчики?

Мы ходили как в Отечественную войну, широким фронтом, с расстоянием между самолетами, по интервалу до ста-двухсот метров. Это для того, что бы лучше видеть и заметить, когда противник атакует.
Не собирались они в такие кучи, но точно и во-время приходили последовательно группами в заданный район. И когда идет восьмерка или звено, идут довольно-таки плотно. И район отлично все знали. Кроме всего прочего, у них каждый крупный населенный пункт и характерный ориентир на местности имел какое-то прозвище для краткости.
Один заливчик они называли «сосиска». Они такие вульгарные названия давали, но зато быстро запоминающиеся. Мы потом хорошо знали.

— А Вы их радиопереговоры слышали?

Мы их слушали. Например, как у нас: «Впереди, — выше, группа «Сейбров» столько-то. Слева». Кроме этого, вдобавок еще безобразно ругались матом, на весь белый свет. На всю Корею, до Японии. Там такие чудеса закатывали. А их переговоры короткие: «На двенадцать часов, превышение». Коротко. Как будто лай какой-то: «Раз» и кончили говорить. Всем все понятно. Они наказывали летчиков, за лишний треп. И говорили только ведущие групп, а рядовые летчики не имели права говорить. В целом, они грамотнее пользовались радиообменом.
Ну, что в тактическом плане? Допустим, они идут «кишкой», восьмерка, за восьмеркой, на определенной дистанции, в какой-то заданный район. А не растопыренными пальцами как у нас. И это не стесняет в маневре отдельные группы. В любое время они могут восьмерками и разойтись. Маневренность при таком, почти кильватерном строе, если на этот язык моряков перевести, лучше. А мы же, на первых порах и несли потери, только за счет громоздкого, бестолкового строя.
Я Вам про разговор с Красовским рассказывал. Мы старались и в эскадрильи, и в полку вытянуть такую «кишку», похожую на американскую… Это колонна. Когда эскадрилья за эскадрильей идет, звено за звеном. И они изучили наш боевой порядок, и считают: «Одна эскадрилья, вторая проходит…» И на третью сваливаются. Все, кто тут есть вокруг и около, все бросаются…
А мы третья эскадрилья, нам всегда больше доставалось. Тогда мы с командиром полка, по-моему, Дмитрюком порешили, что мы будем ходить не только восьмерками, а и четверками. И всегда, почти всю эту войну в 821-м полку, я летал замыкающим. Самым последним. И на почтительном расстоянии, сзади. И вот тут они покупались. Кинутся шаблонно на вроде последнюю нашу группу… А тут мы подходим. И дело дошло до того, что даже не четверкой сзади шли, а всего лишь парой, я с Ермолаевым иду, и как только я их атакую, они разбегаются сразу: «Что такое? Почему не так?»

06. Ведомый и ведущий: Ермолаев (слева), Забелин.

— Вы сказали, что свой боевой опыт предыдущие летчики Вам не передавали - они уже уехали, но когда Вы прибыли туда, хоть какую-то вводную дали?

Когда мы в эту командировку, на эту войну прибыли, то с нами встретилось руководство дивизии, и из корпуса были люди. Рассказывали общую обстановку, о наших соседях и прочее. Говорили там и о наградах. Красной Звездой там вообще не награждали. И нам официально объявили во всеуслышание: за три любых сбитых самолета, представление к Ордену Красного Знамени… За пять сбитых самолетов — к Ордену Ленина. За шесть сбитых — к званию Героя Советского Союза. Ну, мы посчитали, что это будет соблюдаться.

— За эту командировку, что Вы получили?

Один Орден Ленина. Хотя представлялся командованием к «Красному знамени» и «Герою Советского Союза». «Героя» мне без объяснения причин так и не присвоили.

—  То есть за девять побед Орден Ленина и все?

Ленина и за один сбитый давали, и колхозницам за надои…
К 20-и летию победы, в 1965 году представляли ветеранов войн к различным наградам. В том числе и званию Героя Советского Союза. Меня Совет ветеранов Ленинградского военного округа, с подачи командующего воздушной армии, повторно представил к награждению, Единогласно проголосовали. Характеристики от командира дивизии, от командующего 76-й воздушной армии и прочие документы собрали. Но не прошло.
А меня еще в Корее командир дивизии полковник Корнилов представлял и подписывал командир командир корпуса Лобов. Был такой горячий день у нас в этой войне, были и наши потери, и мне досталось в этот день основательно. Мы возвращаемся из Кореи, подходим к аэродрому своему. Горючего в обрез. С горючим особенно плохо у Ермолаева, потому что он ведомый — ведомый всегда расходует горючего значительно больше, чем ведущий. На подходе я говорю:
— У нас горючего мало, обеспечьте посадку.
В ответ:
— Высылаем звено на прикрытие посадки…
И называют фамилию. Звено вылетает и, никто не знает куда девается.
Тут на нас набросилось две восьмерки «Сейбров».
Завязалась отчаянная драка… Одна восьмерка атакует нас двоих с Ермолаевым, И я вижу, что еще восьмерка висит выше. Ходят и ждут. Я запрашиваю командный пункт:
— Где помощь? Нам надо садиться! Они съедят нас, обязательно!
Ответа нет. Ну, я не выдержал, и стал материться на весь белый свет.
— Высылайте помощь! Иначе катапультироваться придется.
Дело табак! Ермолаев, говорит:
— У меня уже лампочка горит!
Я ему командую:
— Немедленно на посадку! Под меня!
И он скользнул под меня, и в пикирование ушел. Они его уход не заметили, упустили, и стали гонять меня. Делал я несметное количество косых петель, каких угодно. Как только на петлю полезу, они отстают. Ну, там долго не просидишь, скорость теряется, сваливаюсь и опять. И опять они бьют. Стреляют со всех сторон. Я смотрю, летят трассы с левой стороны, не снопы, а все пространство огоньками ихними заполнено. Тут я вспомнил, что самолет «МиГ-15» неплохо скользит, и я дал правую ногу… Они бьют слева, по очереди. Пара бьет, пара прикрывает. Уже сил никаких нет сопротивляться… Ну, тут я еще запустил в командный пункт как следует. Обматерил их, слышу, Ермолаев уже сел.
Я давлю на правую ногу, самолет скользит. Видно их прицел этого скольжения не учитывает. Но трасса к левому крылу подходит все ближе. Ну, все, нет сил никаких, посмотрел я на катапульту, взглянул куда хвататься рукой, решил - катапультироваться. И вдруг впереди заметил, где-то на высоте примерно четыре тысячи метров, небольшое облако. Очень странно, что в этот день была ясное небо, и вдруг такое совсем маленькое кучево-дождевое облачко. И я в него. А они все стреляют. Просвистел, выскочил, никого не вижу. Соображаю, как я буду без горючего садиться. Развернулся в сторону аэродрома, смотрю, куда мне планировать. Выскакивают два «Сейбра», которые меня били. Они меня потеряли в этом облаке. Они отлично соображают, что мне на посадку на аэродром идти…
Ну, я до того освирепел на них, что забыл про горючее, про все… Ведомый, как уж он это почувствовал, не знаю, отвалил и исчез, Остался один ведущий. Ну, думаю: «А тебя я убью! Сам в живых не останусь, но тебя убью!» Вписал его мгновенно. У меня скорость была большая. А он ходит с меньшей скоростью, ищет, где я появлюсь. И я ему как дал очередь, так он на краю аэродрома завалился. Развернулся я, сел, в конце пробега, чуть срулил с рулежки и двигатель остановился. Вот такая история. Командир дивизии, командир корпуса Лобов, был в это время на своем КП, и все слышал, в том числе и мой мат. На разборе этого боевого дня был Лобов, командир корпуса, командир дивизии, командир полка, были и все летчики полка.
Стали разбираться, нашу четверку, поднятую на прикрытие вел Бадрудинов. Оказалось, вылетевшее звено ушло куда-то на север. И никто не держал связь с ними.

— Он перепутал? Или он струсил?

Скорее всего, струсил. Потому что он отлично слышал, что творится тут, как я матерился, и что Лобов все время вмешивался в радиообмен. И кричал еще:
— Где четверка? Где четверка?
Струсили определенно. Не только у меня такое мнение было. Обещали их наказать, но не наказали. И тут уже после разбора боев летного дня, Лобов сказал во всеуслышание:
— Командир дивизии! — Подскакивает Корнилов. — Немедленно подготовьте материал на представление майора Забелина к званию Героя Советского Союза!
По-моему, у меня уже восемь сбитых было.

— Майора или капитана?

Майора. Эта ситуация сложилась в конце моего пребывания в 821-м полку. Уже собирались перевести меня в другой полк на вышестоящую должность. В общем, я уже оказался майором. И вот он и говорит:
— Немедленно представьте материал на майора Забелина. Шифром!
«Шифром» – это очень существенно. Была такая практика представлений на присвоение звания Героя, и раньше, в других дивизиях. Командир дивизии или командир корпуса представлял шифром командующему всей группировки войск, генералу Красовскому. А оттуда шифром в Москву посылали. И присваивали звание Героя на второй–на третий день. И никаких бумаг…
Это услышал полковник Корнилов, командир дивизии, он вроде ко мне относился хорошо. У него возникло чрезмерное желание помочь мне:
— Товарищ генерал, — Есть! Будет сделано! — А потом говорит. — Товарищ генерал, мы представили Забелина уже к двум наградам! На ордена: Красного Знамени и Орден Ленина. Но ответа не получили.
Лобов задумался:
— Ну и что?
— Нам бы хотелось, чтобы он получил хоть один–два ордена, а потом уже представим к званию Героя. Только уже не шифром, а оформим все бумаги и отправим в Москву.
Почему-то ему захотелось сказать именно в этот момент, я не знаю. Не думаю, что из-за какого-то злого умысла. Но они вроде так и сделали. Но когда организация Ветеранов разбиралась с повторным представлением, из управления кадров в Министерстве обороны по этому поводу им пришел ответ, что они материал на присвоение звания Героя не получали, и наградили Орденом Ленина. А Орден Ленина якобы считался высшей правительственной наградой. Понимаешь, что вышло? А вышла подмена и несправедливость. И все это дело заглохло… И после этого, переписка длилась еще долго. Долго оправдывались… Несколько лет длилось и все кончилось ничем...

—  Вам очень обидно, что Вам звание Героя не присвоили?

Конечно. И тогда и сейчас. Я знаю, что если бы присвоение состоялось, и в моей карьере военной в определенный момент мог бы произойти скачок. Я, вплоть до ее расформирования командовал 229-й дивизией… Потом долго исполнял обязанности командира 1-й гвардейской дивизией истребителей-бомбардировщиков, которая была в городе Лиде Белорусского военного округа. Мне тогда кадровики сказали, что готовят документы на присвоение мне звания генерала, ведь я уже закончил военно-воздушную Академию. Если бы у меня была звездочка Героя, наверняка бы это состоялось. Жизнь у меня совсем другой была бы, изменилась бы существенно и в карьерном росте, и материально — я уже столько лет получал бы генеральскую пенсию. Еще была бы и доплата за звание Героя. Сейчас большая доплата - двадцать пять тысяч. Каждый месяц двадцать пять… Считаю, что я заработал, и не было бы у меня сейчас проблем от болезней полученных на двух войнах, не нужно бы было платить за кардиостимулятор...

07. Фронтовой истребитель МиГ-15.

— Лобов в 1993 году заявил во всеуслышание, что наши летчики в Корее, в общей сложности наколотили тысячу сто семь американских самолетов. И действительно столько, или приписки были? Ваше личное мнение?

Мне известно, что американцы считают, что они больше двух тысяч сбили. Они писали книжки и все в один голос твердили, что они выиграли ту воздушную войну в Корее, со счетом десять к одному. Кричали, что на один сбитый «Сейбр», они по пятьдесят «МиГов»… Потом они уменьшали соотношение вплоть до один к семнадцати, когда наши заявили, что на тысячу сто семь ООНовских самолетов имеется реальное подтверждение.

— Сейчас и по Отечественной войне идут споры. Историк Михаил Быков, на основании результатов многолетней работы в архивах, утверждает, что нашими истребителями в Великую Отечественную войну, было сбито порядка десяти тысяч вражеских самолетов. А Ваше мнение?

Было принято считать, что мы сбили примерно шестьдесят тысяч немецких самолетов. Но я знаю, что приписанных и наспех записанных было больше, чем официально подтверждено. Знаю по общению с летчиками и с руководством многих полков. Особенно много ошибок было тогда, когда средств объективного контроля на самолете не было. Не было же фотокинопулеметов, таких, которые появились на «МиГах-15»… Поэтому, основными подтверждениями были или свидетельские показания летчиков, которые видели как падал самолет, или как упал и взорвался, и результаты поиска наземных групп, которые искали сбитых на земле. И едет представитель в наземные войска, и решает полюбовно этот вопрос. Приезжает со спиртом… Спрашивает:
— Ну, братья славяне, — Вы бой с участием наших летчиков тогда-то помните?
И выдадут ему любую справку… И всем морально как-то даже легче становится - вроде отомстил… Это я знаю точно.
В Корее ситуация была совершенно другая. У нас были фотокинопулеметы, хотя они были и не совершенны. А главное были постоянно назначенные наземные поисковые команды. И нужно было найти помеченный заводским номером какой-то агрегат от самолета. Вот тогда тебе поверят и запишут. Зачеты эти были очень строгими. Сомнения учитывались в сторону противника. Хотя я про своих сбитых могу сказать – уверен на 100% про четверых: «Тандерджет», два «Сейбра» упавших у аэродрома, и последний «Сейбр», пилот которого катапультировался у меня на глазах. Но вообще с подтверждениями попроще было – боев, таких как в Великую Отечественную, не было.

08. Многоцелевой истребитель Ф-86 "Сейбр".

— Насколько я слышал, фотокинопулемет не давал права на победу, он давал право утверждать, что попадание было...

Ну, я не знаю… Видели снимки? Вот они лежат. С самолета № 233. Это мой «МиГ-15Бис».

— Ну эти Ваши снимки не вызывают сомнений.

Жаль, что пленка очень короткая. Ведь важно не только какое было взято упреждение, но и что потом произошло…

— А фотопленок Вашей 190-й дивизии, почему-то в архивах нигде нет? Их уничтожили?

Я не знаю дальнейшую судьбу этих пленок. Везти сюда ничего нельзя было. Мне никто эти пленки не давал. Я нашел лишь кусок своих пленок. Некоторые ничего не привезли…

—  Вы сказали, что все сбитые Вас были сбиты на виражах?

Когда я рассказывал летчикам сменяющей нас дивизии, из Баку, кажется, 97-я, я им сказал:
— Как ни странно, что в основном я сбивал самолеты на виражах.
Но какой вираж? Меня никто не заставил бы биться на устоявшихся виражах. Тогда он, если я ввязался бы, быстренько оказался бы у меня в хвосте. Когда я бил на вираже, ну я чувствовал и знал, и они это знали, одно спасение на вираже, они могут уйти. Я это себе зарубил на носу, что они хорошо знают свою технику, и уверены. И все знали, что вираж на «Сейбре» значительно лучше, чем у «МиГа». А американцы, естественно, не только знали, и они пользовались этим. И еще: если невыгодная ситуация, уйти переворотом в отвесное пикирование, «МиГ» тоже не догонит его. Я понимал, что они обязательно будут пытаться применять эти приемы в бою. И ждал момента, когда он закрутит вираж. Вот я его догоняю, как правило, это бывает, когда он чуть выше. Средства обнаружения в задней полусфере у них они отлично работали. Этот маленький локатор, работал примерно до двух километров. Сигнал, предупреждает летчика, что сзади противник. А я буквально чувствую, что он получил сигнал-предупреждение и сейчас потянет на вираж. Ему больше делать нечего. И я стараюсь упредить его, пока он еще только раскручивается. Ну, первая часть его виража … Дальше будет бесполезно, и я его брошу и уйду куда-нибудь вверх, или в сторону —  куда мне выгоднее в этот момент.

09. Истребитель-бомбардировщик Ф-84 "Тандерджет".

— Направление виража было какое-то определенное?

По-разному, и влево, и вправо. Мне нравился левый разворот, как-то сподручнее. И как только это проходит, я его вписываю в прицел и начинаю стрелять. Я уже говорил, что до автоматизма довел использование этой подвижной сетки прицела.

— Вы наблюдали попадание своих снарядов в самолет противника? И падение этих самолетов?

Неоднократно наблюдал. И попадание и падение. И если бьешь, «под ноль четвертей», тогда снаряды в сопло двигателя идут или в хвост попадают. И ошметки от него летят прямо в тебя. Иногда даже инстинктивно пригибаешься, думаешь, что залетит. Но были и такие случаи, когда результата стрельбы не видишь. Но видишь, как он задымил или как он падает. Вот так первого я сбил. Раз, перевернулся на спину, потом — стал падать на крыло. Плашмя и пошел вниз. И на первых порах он не просто падает, а кувыркается.

— Может быть, Вы видели пилотов тех самолетов, которые Вы сбили? Это вот как они катапультируются? Или на парашюте опускаются?

Вот буду о последнем сбитом рассказывать… Вот такого, я видел одного. Вот этого последнего. И как он катапультировался. Его подбросило, на каких-нибудь там, наверное, десять–двадцать метров выше самолета. Несколько раз он перевернулся вместе с сидением. Потом стал падать. Но затрудняло наблюдение, я боялся столкнуться с его самолетом. Поэтому я отжимал правой ногой от него и держал ручку, что б, черт его знает, что у него оторвется, что нет.

— Ну вот Вы подробно рассказали, как Вы сбили первого. Подробно рассказали, как Вы сбили «Тандержет». Как-то так прошлись, когда Вы в один день два «Сейбра» завалили. Итого мы насчитали…

Ну вот когда двух я сбил в первом вылете, тут я видел, просто по фюзеляжу бью, попадаю по фюзеляжу его. И вот отлетают султанчики такие, как будто по пыльному мешку бьешь палкой какой-нибудь тяжелой. Вот такое же явление я наблюдал и на втором обстрелянном мной самолете в том бою. Дистанция не превышала 200 метров.

— То есть в один день Вы сбили три «Сейбра»? Притом два в одном бою? Или как?

Да тут два вылета было, в первом вылете мне второго сбитого не засчитали. Потому что по расчетам у меня не должно было бы хватить снарядов на второй… Сидела комиссия, долго заседала. Потом объявили, что второй самолет мне не засчитан…

— А как же тогда подтверждение фотокинопулемета? И наверняка, наземные команды привезли деталь с этого второго сбитого самолета? Или как?

Да черт его знает. Мне сказали, что второй самолет не засчитан, по той причине, что они провели тщательные расчеты. И у меня на второй самолет не должно хватить. Вроде я на первый все израсходовал. А на второй могло и не хватить. Вот так!

— А Вы не вспомните, когда это было?

6 апреля 1952 года, в первом вылете утром.

— Ну, тогда давайте будем считать, и этот не засчитанный естественно.

Я его не считаю.

—  Когда Вы все, сколько у Вас побед было в 821- полку? Все девять?

Нет, восемь.

— Когда Вы перешли на должность командира полка в 256-й, ну исполняющий обязанности, у Вас только одна победа была?

Да. Потому что я перешел туда, под самый конец командировки, в июле. Я только два вылета сделал.

— Ну, вот про которого, над аэродромом сбили, Вы говорите он восьмой, да? Или седьмой?

Восьмой.

— Расскажите подробней о последней победе?

Мне кажется, было двадцатого июля, во второй половине дня. Можно в летной книжке уточнить. Полк сидел во второй готовности. Взлетает ракета, летчики попрыгали в самолеты. Двигатели техники запускают, и быстрый взлет полком. Взлетаю с Ермолаевым, за нами все три эскадрильи. Уже в воздухе уточняют задачу: «На деблокирование аэродромов Мяогоу и Аньдунь»

—  После того как Вы взлетели, встали в круг, собирая группы?

Нет. Уже на маршруте догоняют. Это называется «построение на догоне». Я иду с пока небольшой скоростью, пока не взлетит последний, и не соберутся эскадрильи. Выстроились все и идем строем, только тогда увеличиваю скорость. Я впереди, вместе с первой эскадрильей шел.

— И за какое время всеь полк взлетал?

Полк взлетал, по-моему, минуты за четыре.

— А как делились, кто на какой аэродром пойдет?

Пока не делились. Потому что я слушаю информацию с Мяогоу, там наша дивизия стояла: над обеими этими аэродромами «Сейбров» много, что-то до шестидесяти… На всех высотах они барражировали, блокировали эти наши аэродромы.
Ну мы шли прямо на Мяогоу, еще до подхода… Набрали высоту полком, двенадцать тысяч. Для боя, больше высоты не надо. Но мы должны были оказаться выше. Соображаю: если они на всех высотах, значит, могли быть и на этой высоте. И я не прямо пошел на Мяогоу, а зашел правее и пошел над морем, на небольшом удалении, из кабины вижу где наш Андуньский аэродром. Я решил начать атаку над своим аэродромом. Они видно получили информацию, что подходит большая группа — наш полк это двадцать четыре самолета. Разведка у американцев хорошо там работала... Они все контролировали. Выходим, и я решил атаковать сверху и снижаясь до малых высот полком. Когда подходили, я заметил группу самолетов «Сейбр» ниже, и восьмерка была на нашей высоте. Они не в плотном строю шли, а вытянутыми звеньями, в развороте в сторону Мяогоу. Я дал команду:
— Атакую!
И стал атаковать первую четверку. Весь полк в колонне пошел за мной. Я подтвердил:
— Атакуйте! Атакуйте всех, кого можно!
А сам устремился за этой четверкой. Одна пара отвернула вправо, и пошла вниз. Они могли уйти куда угодно. Или в сторону аэродрома или, скорее всего, я думал, они ушли вправо на море. Я нарушил воздушное пространство, то, которое нам определено было, взял и зашел специально на залив… Я знал, что они на море нас не будут искать на первых порах. Осталась пара в развороте левом. Мне в качестве цели больше понравился ведущий, он и ближе был, я все время пристрастие к ведущим испытывал. Это обязательно был лучший летчик, его нужно сбивать в первую очередь. И с дистанции метров примерно пятьсот, я его уже вписал… Он плавно разворачивался, и я дал очередь, примерно, на треть боекомплекта. Он сразу же, как-то задрожал, двигатель у него задымил. Сначала белые такие шлейфы стали из двигателя вылетать у него. Я понял, что попал ему, туда куда надо — двигатель у него поражен. Он крен убрал и стал идти по прямой. Ну дальше у него стали вылетать клочки белого дыма из двигателя. Впечатление такое, что он стал останавливаться — у него резко упала скорость. Ну а у меня скорость была больше, и я сблизился с ним на дистанцию триста метров и дал ему очередь, из всего, что было у меня. И продолжал сближаться с большой скоростью. Подумал: «Как бы мне не столкнуться с ним? Где мне проскочить лучше?» И решил, что пройду чуть правее его с небольшим превышением. Отворачивать стал правой ногой… Со скольжением в сторону от него. И в этот момент он катапультируется. Я выше него был, каких-нибудь метров десять, наверное, не больше. Чуть выше и справа. Вижу: вылетает в разрисованном шлеме. И вылетает выше меня, ну метров, наверное, может на десять–пятнадцать выше, и сидение сразу начинает отделяться. Летчик несколько раз перевернулся и полетел вниз. Я еще проследил за ним, видел какое-то время. Где он, куда может упасть. А «Сейбры» быстро разблокировали аэродром и ушли в сторону моря. Мы там остались хозяевами. Все вернулись благополучно, наших никого не сбили. Потом мне привезли данные об этом летчике. Его корейцы поймали за рекой Ялуцзян. Там был лагерь для военнопленных летчиков. Попавшие в плен отвечали на стандартные вопросы. Вот его ответы переслали нам. Привезли мне, и я читал. Образование у этого летчика, по нашим меркам, высшее. Он работал в какой-то крупной фирме, вроде бы самолетостроительной. Ему показалось, что зарабатывает он мало, и он решил подзаработать. Для этого пошел учиться на летчика-истребителя. Налетал он больше четырехсот пятидесяти часов в общей сложности и попросился в действующую часть. Заключали контракт с Министерством обороны на сто боевых вылетов. У них были крылья и другие формирования ВВС США, пополнялись они постепенно из колледжей и училищ одиночными экипажами, с которыми заключали контракт, и, по-моему, не на время, а на число боевых вылетов в течение какого-то времени. Конечно, он стал зарабатывать значительно больше. И получал доплаты и за сбитые, и за вылеты в воскресенье, и за вылеты в праздники, в том числе и религиозные. У них своих праздников достаточно. И за возвращенные подвесные баки, если он их обратно привезет. Кстати, было два чисто алюминиевых подвесных бака. И если их сбрасывали, эти они не разбивались, все-таки у них оперение какое-то есть и они не просто отвесно падали. Вмятины после падения получали. Вот за этими баками охотились корейцы и китайцы. Это чистый алюминий, и из него местное население делало посуду, и они и сами пользовались, и торговали ей. Я не знаю, на что шел материал сбитых самолетов, там ведь дюраль, но баки, говорят, были даже не дюралевые, а алюминиевые, мягкие. И за сбитых летчики премии получали. Сколько за сбитых, я не знаю, но получали. В индивидуальном порядке они получали отпуск. Но не с выездом в Соединенные Штаты, а в Японию. Там они отдыхали, и не на своих базах, а где хотели в Японии. Хоть в Токио, хоть где угодно и как угодно. Кстати, вот как он действие нашего вооружения описывал: первый мой снаряд разорвался сразу за кабиной пилота и вышиб все управление рулями и двигателем, кроме того, было повреждено кресло, и ему с трудом удалось катапультироваться. Вот что я узнал тогда об этом летчике.

— Какие боевые приемы Вы применяли в бою против «Сейбра»? При каких условиях было выгодно применять тот или иной маневр? А какой нет?

Боевой прием? Это, конечно, растяжимое понятие. Мне нравилось, например, когда я оказывался немножко ниже них. Потому что я знал, что он будет делать в этой ситуации. Если он учуял, или ему подсказали, что я ниже, он обязательно ползет вверх. Это я говорю о следующих модификациях. Потому что они все время самолеты модернизировали, все время. Каждая новая серия, имела не только новое оборудование всего самолета, но и тягу двигателя больше. И если у первых тяга двигателя была две тысячи двести килограмм, то последние уже были за три тысячи шестьсот килограмм. А у «МиГа», к сожалению, меньше. Вот я и говорю, что в этой ситуации я чувствовал, что он полезет вверх. И чуть полез, только нос задрал и пошел вверх, я радовался, «сейчас тебя обязательно подловлю». И если ты кинешься вниз, я все равно успею подхватить тебя, потому что я уже готов. Так что мне больше нравилось, когда я чуть ниже, ну и чтобы сбоку, где-нибудь под две–одну четверть.

— А когда Вы к этому пришли? После скольких вылетов? Ведь не сразу же?

С первого сбитого самолета. Потому что мне понравилось, что когда я не мог его никак догнать, я то ли с досады, то ли схитрил… Не понял даже, как это вышло: я взял и вынес прицел вперед и чуть-чуть повыше, дистанция была большая, это где-нибудь до километра не меньше до него. И я когда выстрелил, то он страндартно повел себя, «с горы» ко мне приехал, я его подхватил и сбил. И вот с этих пор мне понравился этот вариант. Ну а приходилось вот такого как «Тандержет», там я никак не мог сесть ниже, потому что он от уровня воды, не более тридцати метров летел, хотел уйти как можно ниже и быстрее. Но, я его опередил, дал очередь, он понял, что не уйдет и начал правый разворот. А уж тогда, когда он начал больше разворачиваться, тут я сблизился с ним и не прерывая огня видел как куски полетели из фюзеляжа, отделился хвост, а затем оторвалась 1\3 правого крыла, и…

— Так крыло Вы, когда ему рубанули? Когда он в горизонтальном полете уходил? Или когда он уже в вираж встал?

Нет, он был в вираже.

— Треть крыла ему отрубили?

Да, правое крыло. Крыло отлетело просто, одна треть крыла, я даже удивился, что можно так отсечь, большой кусок, треть крыла. Просто отрубил ее. И он сразу вот так «раком» встал, его вынесло на сушу, где он упал и взорвался.

— А как определяли, что вот, например, ну могли определить, к примеру, что это «Шутинг-стар» и это «Тандержет»? Ведь стрельба на больших дистанциях? В упор особо не подходили?

Нет. При мне «Шутингов» никто не сбивал. Ни из корпуса никто не видел, их видно убрали или где-то они другими задачами занимались, в другом месте. Вот кстати, еще про одного…

— Секундочку, Вы вспомнили, кого сбили?

Это было 2-го апреля, мною был сбит Сейбр, ведущий пары «охотников» в районе Мяогоу.

— Какой по счету?

Да, второй по счету… Ну, короче говоря, было так… Была четверка «Сейбров» над нашим аэродромом. Над Мяогоу. Мы по команде возвращались с задания. Все заходили на посадку. Я, парой с Ермолаевым были в числе последних. А это звено, они рассредоточились на пары и летали не над самим аэродромом, а так на небольшом удалении. Короче говоря, это те летчики, которые вылетали на «охоту». Вот как раз это четверка была из них. И, в общем, я правее аэродрома выходил. Да, я парой. И правее аэродрома по посадочному кругу подходил. И слышим:
— «Сейбры»! «Сейбры»!
Кто-то там говорит на радио. Где? Что? Я понял только, что опять это те самые «Сейбры», которые приходят, атаковать тех, которые заходят на посадку без горючего. И они шакалили, ловили в такой ситуации, что сдачи не дать. И вдруг я обнаружил пару, правее и даже зенитки там, зенитные пулеметы стояли, и пушки стояли на краю аэродрома, начали стрелять. А потом, смотрю, пара эта на малой высоте несется. И вышло так, что мне ничего не оставалось. У меня горючего немного было, но я бы его, все равно бы стал атаковать. И я атаковал опять-таки ведущего. Потому что ведомый, как правило, отрывается, или сознательно уходит, или трудно сказать. Ну, в общем, парой редко во время атаки они там держатся. Короче говоря, сходу я его быстренько вписал и ударил. И он упал в двух–трех километрах от аэродрома нашего.

— У всех на глазах? Все видели?

Да. Это именно, я считаю, что это те шакалы, которые прибыли на охоту сюда поживиться. Это, кстати, не тот же случай, про который я раньше рассказывал.

—  А летчик?

Летчику конец был, ничего не осталось от него. И не надо было подтверждений никаких. Вот это ответ на тот вопрос, о попытке «охотников» сбивать нас при посадке и взлете. При посадке чаще им удавалось. Потому что бдительность теряется, ты уже видишь свой аэродром, полосу, вроде я уже дома, и вроде как меня уже не имеют права сбивать. А вот когда я посмотрел, как сбили штурмана 256-го полка, майора Колмансона. Его сбили на глазах у всего нашего полка. Мы уже были на земле. Недалеко там от нашего места отдыха, вот. А полк этот, 256-й, пришел с задания. Одним из последних садился Колмансон. И вот они его, уже почти на выравнивании, мы увидели атаку. Уже близко, думали, а может он успеет сесть. Но он не успел. И где-то метрах на пятнадцати они рубанули его. Он закачался, закачался и рухнул, разлетелся на куски. Колмансон, он парень был ничего, хороший летчик...

— До Вашего прихода в 256-й полк не очень удачно воевал в небе Кореи и нес большие потери. С чем это было связано?

Думаю что что с руководством полка, а точнее с командиром полка. Командир полка Герой Советского Союза, Семенюк разложился. Ему почему-то показалось, что раз он командир, то волен все что угодно делать. Началось все с того, что два или три раза он возвращался с вылета с закопченными пушками. Все думали, что: «О, герой!». Поясню: пушки закопченные, значит, он стрелял. А технари издали, еще при посадке уже видят состояние пушек, и знают, был ли бой. При этом он еще и говорит, что сбил. Но никакие объективные данные не подтверждали это. Интерес у него к боям пропал… Потом появились ощутимые потери: сбивали наших на взлете и посадке. Это тяжело, когда тебя бьют на взлете или посадке. А ты ничего сделать не можешь. В бою хоть сделаешь какой-нибудь маневр, куда-нибудь уйдешь, нырнешь, или что-то еще… Многое в бою зависит от летчика. А тут, что? От тебя ничего не зависит. Ты заходишь без горючего. Американские охотники - «Сейбры» охотно применяли этот прием нападения при взлете и посадке, и не только против 256-й полка, это было в 821-м полку, в Мяогоу. И он запьянствовал. Слухи о поведении командире полка, и до нас доходили, до 821-го полка. О том, что он пьянствует. А уж когда повредил себе руку и просто не мог уже работать, стал вопрос о его замене. Короче говоря, он развалил полк, основательно. Через некоторое время сообщили, что командиром полка назначен какой-то полковник, из Подмосковья. Раз назначен, значит едет, и будет командовать, а я буду заместителем. Но его нет и нет. Несколько запросов было, он так и не приехал.

— Вы рассказали про Вашу последнюю победу 20 июля 1952 года. После этого что, не было вылетов и боев?

Были. Но мы оттуда перебазировались с полком в Дапу, был еще такой аэродром Дапу. На нем раньше стояли китайцы и корейцы. Оттуда китайцев убрали. Вот, вылет этот был 20-го, ну а буквально через несколько дней мы перелетели в Дапу… Он был не очень далеко от Андуня.

— Какой из аэродромов был лучше оборудован и удобнее?

Я считаю, что это Дапу. Там были длинные рулежки для рассредоточения. В общем, самолеты после боевого задания рассредоточиваются на солидном расстоянии от полосы. И заправка там была сделана лучше. И кругом горы, и туда даже подобраться-то и то было непросто.

— Мне многие летчики говорили, что на Дальнем Востоке из-за того, что кругом сопки много катастроф происходило. А в Китае, там сопки не мешали, на посадку заходить? Или на взлете?

Например, в Андуне с одним стартом заход с моря и с реки, устья Ялуцзяна, там открыто, свободно. А в конце аэродрома, там где размещался и летный состав, и командующий пункт, и командира дивизии, и командующий пункт корпуса. Вот с того направления были сопки, но не очень высокие. Чаще и садились и взлетали с одним курсом со стороны моря и реки Ялуцзян.

— Так, ну а теперь давайте, ну на счет питания мы, по-моему, с Вами в прошлый раз выясняли?

Жили мы в каком-то красном корпусе. Я сейчас не могу точно сказать, сколько там было два или три этажа. Ну, такой прямоугольный, длинный.
Вот там жили, ночевали мы, когда нас не беспокоили. Вывозили не каждую ночь, но довольно часто, особенно когда получали данные, что будет налет или идут сюда «Б-29». Тогда нас безоговорочно вывозили и прятали. Приезжали с аэродрома, питались в этом корпусе, в столовой. Там нормальные условия были. Как следует, питались, даже с выпивкой, по сто грамм полагалось. Ну, кто хотел, тот мог и больше. Но, летчики-то в большей частью не пользовались такими благами.
Если никаких вывозов и нашего прятания не было, то выезжали, в летнее время, где-то часа наверное, в четыре утра выезжали на аэродром.
А возвращались вечером, когда стемнеет. Ну, стемнеет там часов в восемь. А утром, в часа четыре, мы уже в пути на аэродром. На аэродром, там наверное километра четыре, может быть, быстро приезжали. И там, где мы находились, столовая была, готовили всю пищу. Мы там и завтракали, и обедали, и этот самый второй… Полдник, да. Все там ели. Только приезжали ужинать. Повара были в основном китайские, в корпусе. Китайцы там все готовили. И ты мог есть, когда тебе захочется, и что хочется. Там все буквально есть, вплоть до изысканных блюд. Шоколада навалено со всего света тоже. Сортов, наверное, пятнадцать, с разных стран. И английские, и французские, индийский, японский, американский. Какой хочешь шоколад, в любое время. Некоторые жаждущие до шоколада, собирали его, набивали себе карманы. Думал, наверное, увезти в Россию что ли. Ну, короче говоря, вскоре и они отказались копить этот шоколад, собирать его.
Дальше, где мы отдыхали. Вылета нет, во второй, в третьей готовности. Там были самолетные ящики, большие, длинные и даже составлены несколько ящиков, где мы постоянно отдыхали. Нет вылета, по какой-то причине погоды, то противника нет, и прочее. Там в этих ящиках устроены нары по всей длине, вдоль одной стены нары. Там какие-то матрацы, я уж не помню, закрыты они сверху были каким-то материалом, таким прочным. И вот там мы валялись весь день, когда не летали. По части культуры, смотрели мы кинофильмы. В других ящиках, тоже в таких больших ящиках, смотрели фильмы. Но, к нашему сожалению, там было всего два фильма. Один «Волга-Волга». Это миллион раз смотрели уже все. Ну, все-таки шли опять. Наизусть изучили эту, «Волгу-Волгу». Был еще какой-то, но он исчезал, этот второй фильм. И эти самые, выпуски знаете как перед картиной, у нас всегда киножурнал… Выпуск новостей, пятнадцать минут. И мы так поддерживали связь с Родиной. Показывали что в Москве, в Ленинграде…

— А газеты привозили?

Газеты… Я, может быть, раза два и был в каком-то из ящиков этих, лежали, неизвестно какие, в общем, я находил газеты, китайские, но на русском языке. Наших не было газет совершенно. Вообще не было. Только китайские, на русском языке можно было и на китайском языке.

—  То есть замполиты получается, не работали?

Развлечений в свободное время больше не было никаких.

— Футбол? Волейбол?

Футбол был категорически запрещен. Потому что летчик мог получить травму. Летчик был на вес золота, некем его было заменить. Поэтому командиры исключили такой спорт.

— А домино? Карты?

Домино было, но на домино много желающих не было. Летчики в основном молодые домино не особенно.

— Так чем в свободное время занимались? Спали что ли постоянно?

Спали, валялись, рассказывали. Было еще одно развлечение — обезьяна. Мартышку эту звали Мартыном. Рассказывали, что когда разбомбили в Пхеньяне зоопарк, звери оттуда разбежались, и какой-то наш старшина из команды по поиску самолетов нашел эту обезьяну, в предсмертном состоянии. Привез, вылечил, откормил, стал ее хозяином. Она только его и слушалась. Причем он, даже не скажет ей, а только посмотрит сурово, и она уже с поджатым хвостом сзади его стоит. А когда его не было, у этого зверька наступал полный разгул. На построении мартышка обязательно тут как тут. Стоит на правом фланге, или ходит и всех подряд дергает за штаны… Всех обойдет…. Или, лежим мы в ящиках из-под самолетов, отдыхаем, он обязательно приходит к нам. Никто его, в общем, не обижал, но и иметь с ним дело не очень хотелось. Были правда и такие, кому нравилось с ним дело иметь. Но до того противное животное! Он видит тебя насквозь, он знает, как ты относишься к нему. Если ты его не любишь, недолюбливаешь, он тебя обязательно дернет за ухо, а то и укусить может. Лежим рядами. Ходит от летчика к летчику. И вот он зайдет с одной стороны и идет от одного и до конца. К по каждому обязательно пройдет, прямо шагает по тебе, заглядывает тебе в глаза. Берет за ухо, подержит и смотрит. Если ты его боишься, он над тобой издеваться начнет. Обязательно! Обязательно «выкурит», уйдешь сам, убежишь из этого самого ящика.
Однажды на построении его отогнали. Он разозлился, вскочил на корпус радиостанции потом на высокую металлическую антенну. Антенна шатается, радиостанция барахлит. Кто пытался прогнать его, он разозлился, и стал антенну трясти. Кто-то догадался, дали напряжение в антенну, как он взвился оттуда, заорал дико, шлепнулся на землю, ударился здорово и как рванул, и исчез. В этот день мы его не видели.
Ну, в общем, вот так развлекались, от нечего делать.

— Сколько платили нашему летчику за победы в воздушном бою?

Нам объявляли: За сбитый «Сейбр» или «Тандержет» будем получать в Союзе по полторы тысячи рублей. А за бомбардировщика, говорили, две тысячи. Бомбардировщиков нам не пришлось сбивать.

— Вы получили положенные деньги?

Когда вернулись, получили. А зарплату платили так: двадцать пять процентов от той зарплаты, которую я получаю в Союзе, переводят в юани, и платят здесь. Я такие деньги получал.

— А когда уезжали, куда Вы эти юани дели?

Истратили все до единого. Поехали в Андунь… Я там в магазинах был всего лишь два раза за время всей командировки. Там барахла было всякого, со всех концов света. Нам тогда понравилось: идешь по улице, с обеих сторон низкие магазинчики. Нас сразу видят, и понимают, что если мы прибыли, значит, мы будем покупать. Как только подходишь, хозяин вскакивает, дверь открывает. Заходишь, садишься за столик, подают чай или кофе. Сидишь с хозяином разговариваешь. Говорит на ломаном русском, но все отлично понимает. А продавец показывает товар, а ты сидишь и смотришь. Нам понравилось и потом мы повторно приезжали и покупали огромные чемоданы, их называли «Б-29». Тогда в моде были дорогие китайские шубы. Из какого меха, трудно сказать. На оставшиеся деньги я купил жене шубу и кое-что из барахла. Хотел я купить малокалиберную винтовку, но мне как раз подарили. На построении полка, командир полка вручил мне за какой-то вылет, который ему понравился, винтовку малокалиберную Чехословацкого производства. А с дарственной табличкой. Ее потом отобрали. Милиция пристала. Ходили по пятам за мной, где только я не служил. И здесь в Питере отобрали. Они стали досаждать без конца. Надоело, и я отдал им.

— Ваша оценка китайских и корейских летчиков?

Корейских летчиков я в деле не видел. Была дивизия корейская, двухполкового состава, под командование генерала, фамилию я не помню его. Хотя знал. Я с ним общался не раз, не потому что он мне был нужен, а я ему нужен был - я был там начальником авиагарнизона в Аньшане. И мы летали на боевые задания, а они только тренировались. Ким Ир Сен, в дело ее не пускал. По той причине, что, ее бы разбили в короткий срок в клочья. Он держал эту дивизию, чтобы сохранить хоть какие-то военно-воздушные силы. Была еще и одна бомбардировочная дивизия, на китайской территории в другом месте, где-то далеко. Они летали, по-моему, на «Ту-2». А китайцы сидели с нами на наших аэродромах.

— С вами в одних вылетах они участвовали? Или они отдельно летали?

Они отдельно взлетали. Отдельно садились.

— А если их зажимали, на помощь звали?

Нет, если были в воздухе наши самолеты, то нас просто перенацеливали. Их били нещадно. Однажды я наблюдал один вылет, целого китайского полка. Они только пересекли реку Ялудзян, шли еще с набором, а их уже подхватили «Сейбры» и начали сбивать, одного за другим. И все из-за их тактической неграмотности. Летать-то их учили, а для чего? Он знал, отлично знал, что американец на «Сейбре», враг номер один. И он предназначен для уничтожения его. Должен любой ценой убить. Вот и все что он знал… Я говорю о молодых летчиках, пролетарского происхождения, Мы называли их «рикши». Были у них несколько старослужащих летчиков, еще Чанкайшинского периода, тех, что симпатизировали Чан Кайши, несмотря на это их взяли, так как летчиков не было. Они имели приличный налет. Но, насколько мне известно - так нам говорили: у молодого летчика, старослужащий летчик был ведомым. Он прикрывал молодого, молодой предан Мао Цзэдуну, а потому ценней.

— Сколько боевых вылетов Вы совершили? И сколько воздушных боев провели?

«Произведено боевых вылетов семьдесят два. Воздушных боев провел тридцать девять. Сбитых самолетов девять.». Десятого не считаю. Из них восемь «Сейбров» — «F-86». И один «F-84» — «Тандержет», реактивный истребитель-бомбардировщик. Боевой налет на «МиГе» там, за это время составил, шестьдесят часов.

— На тридцать девять боев девять сбитых, впечатляет…

Интервью: О. Корытов, К. Чиркин.

Лит. обработка: И. Жидов.