...Когда я пришел в себя, каюта была набита людьми. Передвигаться по ней было почти невозможно. Как оказалось, все они были мною из разных дней, недель, месяцев, а один, кажется, даже из будущего года. Много было побитых, с синяками, а пятеро из присутствующих были в скафандрах. Но вместо того чтобы немедленно выйти наружу и исправить повреждение, они начали спорить, ругаться, торговаться и ссориться. Они выясняли, кто кого побил и когда. Положение осложнялось тем, что уже появились дополуденные и послеполуденные, и я начал опасаться, что, если так пойдет дальше, я раздроблюсь на минутных и секундных и, кроме того, большинство присутствующих врали без запинки, и я до сих пор не знаю по-настоящему, кого бил я и кто бил меня, пока вся эта история крутилась в треугольнике четверговый - пятничный - средовый, которыми я был поочередно. По-моему, оттого, что я сам врал пятничному, будто я воскресный, меня поколотили на один раз больше, чем следовало по календарю. Но я предпочитаю даже мысленно не возвращаться к этим неприятным воспоминаниям- человеку, который целую неделю ничего не делал другого, как только лупил самого себя, гордиться особенно нечем.

Тем временем ссоры продолжались. Меня охватывало отчаяние из-за бессмысленной потери времени, а ракета между тем неслась вслепую, то и дело попадая в гравитационные вихри. В конце концов те, что были в скафандрах, подрались с остальными. Я пробовал навести хоть какой-нибудь порядок в этом теперь уже полном хаосе, и наконец после нечеловеческих усилий мне удалось организовать что-то вроде собрания, причем тот, который явился из будущего года, как самый старший, был единодушно избран председателем.

Потом мы выбрали счетную комиссию, согласительную комиссию и редакционную комиссию, а четверым из будущего месяца поручили охрану порядка. Но в промежутке мы успели пройти сквозь отрицательный вихрь, уменьшивший наше количество наполовину, так что при тайном голосовании не оказалось кворума и перед выдвижением кандидатов на ремонт рулей пришлось менять регламент. Карта предвещала приближение к очередным вихрям, которые свели бы на нет достигнутые успехи. И вот началось: то исчезали уже избранные кандидаты, то вновь появлялись вторничный и пятничный с обмотанными полотенцами головами и начинали некрасивые скандалы... После прохода через мощный положительный вихрь мы едва помещались в каюте и коридоре, а о том, чтобы открыть люк, нечего было и думать из-за недостатка места. Хуже всего было, однако, то, что размеры временных сдвигов все увеличивались, появлялись какие-то седоватые личности, а кое- где даже виднелись коротко остриженные мальчишечьи головы; разумеется, всеми этими мальчишками был я сам.

Честно говоря, я не знаю, был ли я все еще воскресным или уже понедельничным. Впрочем, это все равно не имело никакого значения. Дети плакали - их придавили в толпе - и звали маму; председатель - Тихий из будущего года - ругался как сапожник, потому что Тихий из среды, который в напрасных поисках шоколада залез под кровать, укусил председателя за ногу, когда тот наступил ему на палец. Я видел, что все это кончится плохо, тем более что там и сям появлялись уже седые бороды. Между сто сорок вторым и сто сорок третьим вихрями я пустил по рукам анкету, но оказалось, что многие из присутствующих бессовестно лгут. Зачем - одному Богу известно; возможно, царящая на корабле атмосфера помутила их разум. Шум и галдеж были такие, что приходилось кричать. Вдруг какому-то из прошлогодних Ийонов пришла в голову удачная, как всем показалось, идея, чтобы старейший из нас рассказал историю своей жизни; это позволило бы выяснить, кто именно должен исправить рули. Ведь самый старший вмещал в своем опыте опыт всех присутствующих из разных месяцев, дней и лет.

С этой просьбой мы обратились к седовласому старцу, который, слегка трясясь, стоял у стены. Он начал длинно и подробно рассказывать нам о своих детях и внуках, а потом перешел к космическим путешествиям - за свои, пожалуй, девяносто лет он совершил их несметное количество. Того, которое происходило сейчас и которое нас интересовало, старец не помнил вообще вследствие общего склероза и возбуждения, но он был настолько самонадеян, что никак не хотел в этом признаваться, и уходил от ответа, упорно возвращаясь к своим большим связям, орденам и внучатам; мы не выдержали, наорали на него и велели замолчать.

После двух следующих вихрей толпа значительно поредела. После третьего не только стало свободнее, но исчезли и все в скафандрах. Остался только один пустой скафандр. Мы сообща повесили его в коридоре и продолжали заседать. После новой драки за овладение этим столь ценным нарядом ракета вошла в очередной вихрь, и вдруг стало пусто.

Я сидел на полу, со вспухшими глазами, в удивительно просторной каюте, среди разбитой мебели, обрывков одежды и разодранных книг. Пол был засыпан бюллетенями для голосования. Карта сообщила, что я уже прошел всю зону гравитационных вихрей. Потеряв надежду на дупликацию, а значит, и на устранение дефекта, я впал в полное отчаяние.

Выглянув через некоторое время в коридор, я с удивлением увидел, что скафандр исчез. Тогда, как сквозь туман, я вспомнил, что перед последним вихрем двое мальчишек украдкой выскользнули из каюты. Неужели они вдвоем влезли в один скафандр?! Пораженный внезапной мыслью, я бросился к рулям. Они действовали! Значит, ребята исправили повреждение, пока мы увязали в бесплодных спорах. Вероятно, один всунул руки в рукава скафандра, а другой- в штанины; так они могли одновременно держать два ключа по обеим сторонам рулей. Пустой скафандр я нашел в кессоне, за люком. Я внес его в ракету, словно реликвию, испытывая бесконечную благодарность к тем отважным мальчуганам, которыми я был так давно!

Так кончилось, пожалуй, одно из наиболее удивительных моих приключений. Я благополучно долетел до цели благодаря уму и отваге, проявленным мною в облике двоих детей.

Потом говорили, что эту историю я выдумал, а злопыхатели позволяли себе распространять гнусные сплетни, будто я питаю слабость к алкоголю и, тщательно скрывая это на Земле, предаюсь своему пороку в течение долгих лет космических путешествий. Одному Богу известно, какие еще сплетни распространялись по этому поводу, но таковы уж люди: они охотней верят самой невероятной ерунде, чем подлинным фактам, которые я позволил себе здесь изложить.

Станислав Лем. Звездные дневники Ийона Тихого. Путешествие седьмое ( 147 вихрей ) 

Лем добился всемирной известности как писатель-фантаст, многие воспринимают его как современного классика. Но в конечном итоге проза Лема – скорее философия, преподанная читателю в художественных образах. Он заливает беспощадно ярким и холодным светом разума потаенные уголки человеческой цивилизации. Сомнению подвергается все, вплоть до самых простых и устоявшихся истин. Главный «враг» Лема – умственная лень, нежелание вдумываться в суть вещей и в законы, управляющие мирозданием. Еще один серьезный противник – умственная гордость: мы знаем много, значит, мы знаем все! – ну, разве это не смешной предрассудок?

Станислав Лем родился 12 сентября 1921 во Львове, в семье врача-ларинголога.

"В четыре года я научился писать. Толком, правда, это умение использовать не мог. Первое письмо, которое я написал отцу из Сколе, куда ездил со своей мамой, представляло собой небольшое описание моих приключений в настоящем деревенском туалете. Да-да, том самом - с дыркой в деревянном полу. Кое-что я, правда, упоминать не стал. В эту самую дырку я выкинул связку ключей нашего хозяина..." ("Станислав Лем о себе")

С 1932 учился во II мужской гимназии им. K.S. Szajnochy, в 1939 получил аттестат о среднем образовании.

В 1939-1941 учился во Львовском медицинском институте, в который «попал окольной дорогой, потому как сперва сдавал экзамен на политехнику, которую считал намного более интересной. Экзамен сдал успешно, но, будучи представителем „неправильного социального класса“ (отец — зажиточный ларинголог, то есть буржуа) меня не приняли… Отец использовал свои связи и с помощью профессора Парнаса, известного биохимика, меня пристроили изучать медицину, без малейшего энтузиазма с моей стороны.» («Станислав Лем о себе»). Во время немецкой оккупации Станислав Лем работал помощником механика и сварщиком в гаражах германской фирмы, занимавшейся переработкой сырья. В 1944, когда Советская армия повторно пришла во Львов, Лем продолжил обучение в медицинском институте. В 1946 Львов перестал принадлежать Польше, и Станислав, в рамках акции репатриации, переехал в Краков, где так же стал изучать медицину. В 1948 окончил медицинский факультет Ягеллонского университета в Кракове (Wydziale Medycznym Uniwersytetu Jagiellonskiego). Станислав Лем получил сертификат о завершении медицинского образования, но отказался сдавать последние экзамены, чтобы избежать карьеры военного врача. В 1948-1950 Лем работал младшим ассистентом в Konwersatorium Naukoznawczym.

В 1940-х вышли в свет его первые научно-фантастические рассказы и повести. С 1950-х Станислав Лем – профессиональный писатель, оставивший врачебную работу. Известность пришла к нему быстро. За четверть века он создал лучшие свои произведения – настоящий «мир Лема». Пик литературной карьеры фантаста находится между 1951 и 1976. Впоследствии классические формы художественного повествования явно наскучили мэтру (хотя время от времени он возвращается к ним). Уже в 1970-х начинает писать необычные по форме произведения, своего рода сборники голых идей – научных, критических, философских, – которые начисто лишены литературной оболочки. Это «сценарии романов», рецензии на несуществующие книги, трактаты, выполненные в стиле интеллектуальной игры.

Внимание миллионов читателей привлекла прежде всего космическая фантастика Лема. Под знаком «космической одиссеи» была создана первая его книга – Астронавты (1951), завоевавшая широкую популярность. Но на высокий пьедестал признанного авторитета в области научной фантастики Станислава Лема подняла другая книга: роман Магелланово облако (1955). В период 1950–1960-х в странах социалистического лагеря остро стоял вопрос: показать населению грядущий рай под знаменами коммунистической идеологии, рассказать, ради чего были принесены чудовищные жертвы во Второй мировой войне, разъяснить, какова конечная цель правительственных реформ, разрушивших весь прежний уклад жизни. В СССР появились масштабные утопические полотна, созданные Иваном Ефремовым, Георгием Гуревичем, Аркадием и Борисом Стругацкими. Лем выполнил в романе Магелланово облако ту же задачу: первую часть романа занимает повествование о людях будущего – честных, чистых, пылающих творческим огнем; во второй части посланцы Земли на колоссальном звездолете несут коммунизм инопланетянам. Но и в Астронавтах, и Магеллановом облаке Лем сух, академичен, его талант проходит через стадию становления. Лишь в конце 1950-х он создает одного из самых любимых своих героев – рассудочного, уравновешенного и порядочного человека, пилота-космолетчика Пиркса. В Пирксе-то впервые и проявился дар Лема-художника, печального и романтичного, очень непохожего на Лема-мыслителя – холодного насмешинка, «трепанатора реальности». В течение трех десятилетий Пиркс шествовал из повести в повесть. Лем с необыкновенной ясностью показал: выйдя за пределы земной атмосферы, человечество не избавляется от своих проблем, а просто выносит их в космос, и всегда ему нужны будут тихие умные «пирксы», чтобы останавливать людей в двух шагах от катастрофы.

В романе Возвращение со звезд (1961) Лем представил читателю две вечно конкурирующие правды – «правду науки» и «правду требухи». С одной стороны – образ обывателя, который хочет защититься от чужой агрессии, устроить в жизни себя и свою семью, лишен дерзкой тяги к познанию мира, зато верен своим близким и своему дому. С другой – образ героического космонавта, ученого, готового платить как своей, так и чужой жизнью за новые крупицы знаний, но в то же время неспособного по-настоящему любить, бегущего от личных психологических проблем на край света. Лем честно и с необыкновенной скрупулезностью приводит аргументы обеих сторон (в художественной форме). Кто прав? Или, может быть, обе стороны? Возможны ли обыватели без ученых и ученые без обывателей? Поклонник разума, Станислав Лем отлично понимал и ограниченность его возможностей. В раннем рассказе Крыса в лабиринте он нарисовал для восторженных фанатиков контакта с инопланетянами мрачную картину: человеческое разумение чересчур слабо и ограниченно, чтобы установить диалог с умирающим пришельцем. В романе Непобедимый (1954) вся мощь технического прогресса землян терпит поражение в битве с кибернетическим квази-организмом. Сам факт спасения экипажа земного звездолета, оснащенного по последнему слову науки, основывается на удаче: на людей просто не обратили особого внимания, кое-кого убили, кое-кого свели с ума, испортили лучшую технику, но при этом особенно и не заметили пришельцев. Никогда не стоит надеяться на силу, хотя бы и науки, – всегда отыщется бóльшая сила... В полумистическом, очень мрачном романе Расследование (1959), представители науки на пару с полицией проявляют полное бессилие перед загадкой серии внезапных воскрешений. Холодные тела мертвецов покидают морги, целая команда умных людей бьется над вопросами как и почему это происходит, но так и не может ответить на них. Книга завершается, а загадка остается загадкой.

Роман Солярис (1961) считается вершиной творчества Лема. В нем колоссальное, пестрое собрание знаний человеческой науки оказывается бессильным и бесполезным, когда потребовалась капелька совести и капелька любви. Солярис показывает отношение автора к проблеме границ, поставленных познанию, ограничений для человеческого разума. Люди могут строить космические корабли, бурно развивать сферу научных знаний, накапливая целые океаны фактов. Но существует как минимум две позиции, которые невозможно познать до последнего предела. Это, во-первых, Бог (или нечто богоподобное, дающее высшую санкцию всему сущему). И, во-вторых, сам человек. Колоссальное количество знаний, собранных учеными на протяжении нескольких веков, невозможно приложить к самопознанию. А если бы и можно было, согласился бы человек решать свои внутренние проблемы с помощью предписаний науки? Вряд ли. Лем – великий мастер ставить неразрешимые вопросы, формулировать глобальные проблемы. Но он очень редко дает на них ответы. В лучшем случае, подсказывает, как вести себя отдельному человеку и человечеству в целом, чтобы не выглядеть полным идиотом (несколькими миллиардами полных идиотов) при столкновении с подобного рода вопросами и проблемами. Да, надо размышлять, надо прогнозировать, надо прибегать к помощи интеллекта. Но как только человек утвердится в мнении, что ему удалось найти истину в последней инстанции, вечную и незыблемую, Лем сейчас же подвергает его осмеянию. А смех его беспощаден.

Перу Станислава Лема принадлежит несколько циклов юмористической фантастики, объединенных общими героями. Две излюбленные парочки играют роль своего рода конферансье, проводников по его парадоксальным идеям. Первая из них – это космопроходец Ийон Тихий и профессор Тарантога. Вторая – великие кибернетические изобретатели Трурль и Клапауций. Чудачества роботов представляют собой только повод, позволяющий показать нелепость и нелогичность устройства человеческого общества, высветить научные тупики, продемонстрировать неуклюжесть массовой литературы.

Лем также стал автором значительных трудов научного характера. В частности, во всем мире специалисты по прогнозированию будущего в рамках науки – футурологии – знают фундаментальную, очень значительного объема работу Станислава Лема Фантастика и футурология» (1970). В более ранней книге – Сумма технологии (1964) писатель-фантаст сам выступил в качестве практикующего футуролога. Он пытался наметить маршруты развития современной цивилизации, имея в виду то, что она сохранит в будущем техногенную основу. Наконец, широко известен его культурологический труд Философия случая (1968). Последние десятилетия творчества Лема были отмечены преобладающим интересом к философии, социологии, методологии, а не к художественной литературе. Тем не менее, его имя прежде всего связывают с научной фантастикой.

В 1973 Американское Сообщество Научных Фантастов (Science Fiction Writers of America) признало литературные достижения Станислава Лема, однако в рядах этого Сообщества Лем пробыл довольно не долго: за критические высказывания по поводу низкого уровня американской научной фантастики он был исключен. После исключения Лема, Майкл Муркок и Урсула Ле Гуин в знак протеста потребовали и своей "отставки". Станислав Лем - член Польской Ассоциации Писателей и Polish Pen-Club, почетный доктор Вроцлавского политехнического института, член PAU (Polska Akademia Umiejetnosci; 1994), лауреат многих национальных и зарубежных премий, в том числе Государственной премии ПНР (Polish state prizes; 1976), Государственной премии Австрии (Austrian State Prize for the European Culture; 1986), лауреат премии Франца Кафки, Кавалер Ордена Белого Орла (The Medal of the White Eagle; 1996), обладатель нескольких ученых степеней (Warsaw Polytechnic, Opole University, University of Lvov, Jagiellonian University). С 2000 года Станислав Лем является членом комитета "Польша 2000", действующего под протекторатом Польской Академии Наук.

Умер 27 марта 2006 в Кракове.

 *   *   *

…Надо было знать Ардера. Я покажу тебе его фото. Это был парень крупнее меня, выглядел он так, словно мог пройти сквозь любую стену, даже не заметив ее. Говорил всегда медленно. Ты слышала о... дыре на Керенее?

- Да.

- Он торчал там, в скале, под ним кипела раскаленная грязь, она в любой момент могла ударить вверх, в ту дыру, в которой он застрял, а он говорил:"Эл, подожди, я еще осмотрюсь. Может, если сниму баллон... нет, не снять, ремни перепутались. Но подожди еще". И так далее. Можно было подумать, что он разговаривает по телефону из номера гостиницы. Это не было позой, он таким был. Самый трезвый из всех нас: всегда рассчитывал. Поэтому Том полетел со мной, а не с Олафом, который был его другом, но об этом ты слышала...

- Да.

- Так вот... Ардер. Когда я на него посмотрел там, у него на глазах были слезы. Том Ардер. Но он совсем не стыдился, ни тогда, ни потом. Когда мы позднее говорили об этом, а говорили мы не раз, все возвращались к этому - другие злились. Думали, что мы делаем это умышленно и что-то скрываем. Потому что мы становились какими-то небесными. Смешно, да? Так вот. Мы посмотрели друг на друга, и нам в голову пришло одно и то же. Хотя мы еще не знали, отградуируем ли этот гравипеленг как следует. Без него мы не нашли бы "Прометея". Мы подумали, что уже ради одного того, чтобы стоять там и смотреть на эту величественную и радостную игру красок, стоило здесь сесть.

- Вы стояли на возвышении?

- Не знаю, Эри. Там была как бы другая перспектива. Мы смотрели как бы сверху, но там не было склона. Постой! Ты видела большой каньон Колорадо?

- Видела.

- Представь себе, что этот каньон в тысячу раз больше. Или нет, в миллион. Что он сделан из красного и розового золота, почти совершенно прозрачного, что видно насквозь все слои, перемычки, седловины его геологических формаций, что все это невесомо, течет и как бы безлико улыбается тебе. Нет, не то! Любимая, мы очень старались с Ардером как-то передать это товарищам, но из этого ничего не вышло. Тот камешек как раз оттуда... Ардер взял его на счастье. И всегда носил. На Керенее он тоже был с ним. Ардер держал его в коробочке из-под витаминов. Когда камешек начал рассыпаться, он обернул его ватой. Потом, когда я вернулся один, я нашел этот камешек, он лежал под койкой в его кабине. Наверное, выпал. Олаф, кажется, думал, что Ардер из-за этого погиб, но не решался сказать мне, потому что это было слишком глупо... Что могло быть общего между каким-то камешком и тем проводничком, из-за которого у Ардера испортилось радио?..

Станислав Лем. Возвращение со звезд  

 *   *   *

…Утро было таким же, как всегда. Я подозрительно приглядывался к ней, но только тогда, когда она не могла этого заметить. После обеда мы сидели рядом против изогнутого окна, за которым парили низкие багровые тучи. Станция плыла среди них, словно корабль. Хари читала какую-то книжку, а я находился в том состоянии самосозерцания, которое так часто теперь было для меня единственной передышкой. Я заметил, что, наклонив голову определенным образом, могу увидеть наше отражение, прозрачное, но четкое. Я переменил позу и снял руку с подлокотника. Хари - я видел это в стекле - бросила быстрый взгляд, удостоверилась, что я разглядываю океан, нагнулась над ручкой кресла и коснулась губами того места, до которого я только что дотрагивался. Я продолжал сидеть, неестественно неподвижный, а она склонила голову над книгой.

 - Хари, - сказал я тихо, - куда ты выходила сегодня ночью?

- Ночью?

- Да.

- Тебе... что-нибудь приснилось. Я никуда не выходила.

- Не выходила?

- Нет. Тебе наверняка приснилось.

- Может быть, - сказал я. - Может быть, мне это и снилось...

Вечером, когда мы ложились, я снова начал говорить о нашем путешествии, о возвращении на Землю.

- Ах, не хочу об этом слышать, - прервала она. - Не надо, Крис. Ты ведь знаешь...

- Что? - Нет, ничего. Когда мы уже легли, она сказала, что ей хочется пить.

- Там на столе стоит стакан сока, дай мне, пожалуйста.

Она выпила полстакана и подала мне. У меня не было желания пить.

- За мое здоровье, - усмехнулась она.

Я выпил сок. Он показался мне немного соленым, но я не обратил на это внимания.

- Если ты не хочешь говорить о Земле, то о чем? - спросил я, когда она погасила свет.

- Ты женился бы, если бы меня не было?

- Нет.

- Никогда?

- Никогда.

- Почему?

- Не знаю. Я был один десять лет и не женился. Не будем об этом говорить, дорогая...

У меня шумело в голове, будто я выпил по крайней мере бутылку вина.

- Нет, будем, обязательно будем. А если бы я тебя попросила?

- Чтобы я женился? Чушь, Хари. Мне не нужен никто, кроме тебя.

Она наклонилась надо мной. Я чувствовал ее дыхание на губах, потом она обняла меня так сильно, что охватывающая меня неодолимая сонливость на мгновение отступила.

- Скажи это по-другому.

- Я люблю тебя.

Хари уткнулась лицом в мою грудь, и я почувствовал, что она плачет.

- Хари, что с тобой?

- Ничего. Ничего. Ничего, - повторяла она все тише. Я пытался открыть глаза, но они снова закрывались. Не помню, как я заснул.

Меня разбудил красный свет. Голова была как из свинца, а шея неподвижная, словно все позвонки срослись. Я не мог пошевелить шершавым, омерзительным языком, "Может быть, я чем-нибудь отравился?" - подумал я, с усилием поднимая голову. Я протянул руку в сторону Хари, наткнулся на холодную простыню и вскочил.

Кровать была пуста, в кабине - никого. Красными дисками повторялись в стеклах отражения солнца. Я прыгнул на пол. Должно быть, я выглядел комично, потому что зашатался как пьяный. Хватаясь за мебель, добрался до шкафа - в ванной никого не было. В коридоре и в лаборатории - тоже. - Хари!! - заорал я, стоя посреди коридора и беспорядочно размахивая руками.

- Хари... - прохрипел я еще раз, уже поняв…

Станислав Лем. Солярис  

(с) stanislawlem.ru, foxdesign.ru, krugosvet.ru, библиотека Мошкова.

На мой взгляд вершина творчества Лема - это "Возвращение со звезд". Почитать это и кое-что еще можно здесь: http://disk.tomtel.ru/Packet.aspx?PacketId=3a5533b1