Меганезия: почему рушатся цивилизации.
— Так что там с пятью тысячами лет деградации, док Мак? – спросил Юджин.
— Давайте вспомним историю, — предложил тот, — Начнем с древнего Египта. Что с ним приключилось? Что заставило его исчезнуть с лица земли?
— Варвары напали, — ответил австралиец, — Кажется, гунны.
— Гиксосы, — поправил Мак, — Гунны были примерно на 2000 лет позже. Впрочем, это не существенно. А что стало с Шумером, Хеттами, Вавилоном, Персией, Элладой, Римом?
— Вот Рим точно уничтожили гунны, — сказал Патрик.
— Вандалы и готы, — снова поправил док, — Но, это тоже не существенно. Важен принцип: Некий этнос становится субстратом для государства. Государство вырастает в империю. Возникает сложная социальная структура с централизованным религиозным культом, с морально–правовой системой, с кастой интеллектуалов и политической элитой. Мелкие этносы вокруг втягиваются в орбиту этой империи. Армия распространяет имперскую власть, а менее заметная армия миссионеров — имперскую идеологию, т.е. фактически, другой аспект той же власти. В столичных городах возводятся циклопические здания, создаются произведения искусства, учреждаются университеты, развивается наука… И вдруг, все это величие, начинает гнить изнутри, все быстрее и быстрее. Потом приходят кто угодно — гиксосы, вандалы, норманны – и добивают эту полумертвую империю.
— Потому что зажрались, — веско заявил Юджин, — Народ перестает работать и начинает требовать хлеба и зрелищ. Короче, полный разврат, как в фильме про Калигулу.
— По–твоему, народ надо держать голодным? — поинтересовалась Дилли.
Патрик несколько сконфуженно повертел в пальцах свою сигару.
— Ну, не то, чтобы голодным. Просто, должна быть умеренность.
— Ага, — сказала она, — Значит, кто–то должен контролировать, чтобы у народа была эта самая умеренность. А то народ зажрется, и дальше – как с Калигулой, верно?
— Мораль должна быть, — ответил ей Юджин, — Та самая мораль, которую док Мак так ругает. Тогда люди будут думать не о брюхе и сексе, а о других, более важных вещах.
— О каких? – спросила Дилли.
— О будущем, — ответил он, — О том, как будет жить следующее поколение.
— Классно! – сказала она, — Я понимаю так. У меня семейный бизнес. Я считаю деньги и распределяю: это – на пожрать, а это – на развитие, чтобы следующее поколение могло больше жрать и больше тратить на развитие. Это расширенный продуктивный цикл, но это ни фига не мораль. Это математическая экономика, прикинь? А твоя мораль – это другое. Это когда тебя ограничивают в потребностях, чтобы не пришлось ограничивать Калигулу, или какого–нибудь другого оффи. Твоя мораль – это когда пирамида фараона важнее, чем мясо в супе у твоей семьи. Еще скажи, что я не права.
— Про фараонов спорить не буду, — сказал Юджин, — Но сейчас–то пирамиды не строят.
— Еще как строят! — возразила Дилли, — Но каменные пирамиды это дешевка. Аппетиты выросли. Хеопс удавился бы от зависти, если бы видел бумажные пирамиды нынешних оффи. Вот это – сила! Целая армия Калигул не сможет просрать столько, сколько одна бюджетная программа поддержки фондового рынка и банковской ликвидности. А есть еще военный бюджет с авианосцами по миллиарду баксов за штуку, и другие легкие настольные игры типа международного фонда реконструкции и развития. Один только комплекс зданий международных организаций в Женеве больше, чем сраная пирамида Хеопса раз в сто. Что с этим дерьмом будут делать будущие поколения? Водить туда туристов с альфы–центавра: приколитесь, братья по разуму, на какую херню тратили деньги наши далекие предки. Типа, у них был такой культ: назывался мораль. Что–то такое про загробный мир и общечеловеческие ценности, как говорят археологи.
— Это издержки! – отрезал Юджин, — Да, чиновники воруют. Они всегда воровали. Но уровень жизни растет, технологии изобретаются, наука развивается…
— … Примерно в 20 раз медленнее, чем если бы жреческая каста не вставляла палки в колеса, — перебил его док Мак, — и раз в 5 медленнее, чем необходимо просто чтобы не вылететь в трубу. Повторяется древний египетский сценарий. Персидский. Римский.
— А можно подробнее и как–то менее сумбурно? — спросила Жанна.
Док Мак кивнул, улыбнулся и достал из кармана пестрой рубашки толстую сигару.
— Сейчас я основательно закурю, и постараюсь изложить без сумбура, — пообещал он, чиркая спичкой, — Начнем танцевать от двери… Или, от пирса, как здесь говорят.
— Вы не здешний? — поинтересовалась канадка.
— Я иммигрант из британского содружества, — ответил он.
— Британское содружество большое, — сказала она.
— Совершенно справедливое замечание, — согласился док Мак, — Но давайте не будем отвлекаться на посторонние темы. Начнем от первого действия нашего сценария. Есть успешный или, как говорил доктор Гумилев, «пассионарный», этнос. Как обычно, там есть элита: вожди. Они выдвинулись благодаря своей хитрости, смелости и военному мастерству. Они живут несколько лучше соплеменников: им достается большая доля добычи, самые красивые женщины и самое лучшее оружие. Но их жизнь, по сути, не отличается от жизни любого воина или охотника в племени. Кроме того, они все время испытывают давление со стороны подрастающих молодых лидеров, которые стремятся занять место в элите, вытеснив оттуда стареющих вождей. Это естественный процесс в любом социуме приматов – будь то люди, бонобо, шимпанзе или даже павианы. Место альфа–самца принадлежит самому эффективному из претендентов. Это необхоимо для выживания племени. Старые вожди не желают расставаться с альфа–статусом и, для его сохранения, готовы на разнообразные уловки. У шимпанзе и бонобо, в сообществах из нескольких десятков особей, такие ухищрения дают старому вождю лишь небольшую фору. Иное дело – у людей, с более многочисленными племенами и с более развитыми средствами символической коммуникации. Внедрив в сознание соплеменников некое представление о символах эффективности, можно перевести конкуренцию за альфа–позицию в своего рода виртуальное пространство. Расхожий пример – это владение суперфаллическим объектом: тотемным столбом, башней, в общем – каким–то очень большим недвижимым объектом, который символически отождествляется с…
— … Огромным хером, — договорила Дилли.
— В общем, да, — подтвердил Мак Лоу, — Яркие примеры это колокольня, минарет или высотные здания комплекса UN в Женеве. Другой символический прием — это символ происхождения от тотемного духа–покровителя. Учреждение родовой аристократии, достигшее своего наивысшего развития в странах «буржуазной демократии», где уже нельзя войти в родовую элиту, победив какого–то аристократа в бою или на поединке. Претендент там должен пройти через всю последовательность ритуальных инициаций, определяемых высшей аристократией. Это ритуалы партийной карьеры, выборов…
— Эй–эй! – перебил Патрик, — При чем тут выборы?
— При том, — спокойно ответил Мак Лоу, — что выборы по процедуре, принятой в странах буржуазной или социалистической демократии, это обыкновенная культовая инициация претендента, избранного аристократией. Она практикуется в виде публичного ритуала у многих примитивных племен, это этнографический факт. Надеюсь, ты не будешь меня убеждать, будто на этих выборах что–то решает т.н. «народ»?
Патрик погладил ладонью чисто выбритый квадратный подбородок и молча покачал головой в знак того, что не будет. Мак Лоу улыбнулся, кивнул и продолжил.
— До сих пор я говорил о возвышении некой группы особей за счет конструирования вымышленных достоинств. Но этого мало. Чтобы доминирующее положения группы было стабильным, надо не только возвысить эту группу, но и унизить всех остальных. Выражаясь точнее, надо блокировать всем остальным особям любые пути независимой социально–значимой самореализации. Секс, рождение и воспитание потомства, поиск и интерпретация актуальных знаний, производство и потребление товаров, эстетическое самовыражение, организация самоуправления в сфере безопасности и права – все это должно быть закрыто для людей, не принятых в правящий клан оффи. Если этого не сделать, у людей появится возможность сравнения деятельности оффи с деятельностью неформальных лидеров. Сравнение, естественно, окажется не в пользу первых, и вся конструкция искусственно–обоснованной власти оффи может рухнуть.
— Не понимаю, при чем тут секс и рождение потомства, — перебила Жанна.
— Основной инстинкт, — ответил Мак Лоу, — На нем основана естественная процедура признания альфа–самца самками племени. Если люди смогут демонстрировать свою сексуальную и репродуктивную состоятельность, то искусственной системе рангов в обществе будет нанесен удар в самое больное место… Извините за каламбур. Кстати, задумаемся: почему европейская мораль предписывает женщинам занятие сексом без удовольствия, а затем беременность и роды в максимально–болезненном режиме?
— Где это она такое предписывает!? – возмутился Юджин.
— В библии. Прочти на досуге, это где–то в самых первых главах. Там, где бог Иегова произносит длинное и качественое проклятие в отношении всего человеческого рода. Далее в том же проклятии, предписывается, чтобы труд был для человека изнурителен, ненавистен и туп. Это тоже важно. Если человек работает не как скот, а как разумное креативное существо, он сломает систему. Оффи–бог, конечно же, это предусмотрел.
— Ты хоть бога оставь в покое, — попросил Патрик.
Мак Лоу пожал плечами.
— Ладно, оставлю. Тем более все равно его нет.
— Это еще доказать надо!
— В другой раз, ладно, Патрик? Просто я обещал Жанне изложить систематически, а раз так – на очереди у нас послания апостола Павла.
— Он–то при чем!?
— О! Это очень толковый апостол. Он четко сформулировал одну мысль: если общество переведено из системы натуральных ориентиров в систему искусственных ценностей и статусов, то это общество ожидает конец света. Оно обречено, как пассажиры автобуса, в котором водитель смотрит не на дорогу, а на TV–экран, где отображается существенно иная дорога, виртуальная. В какой–то момент, на скоростном автобане…
— Я не поняла перехода к автобусу, — заявила Жанна.
— А, извини, я его проскочил. Это элементарно. Когда оффи навязывают обществу такую систему координат, в которой они сами оказываются неизмеримо–выше простолюдинов, возникает эффект информационного шлака, или токсичной морали. Средний индивид продолжает стремиться повысить свой статус в обществе, но не в натуральной системе ценностей, а в новой, моральной. Теперь вместо натуральных ценностей (ремесленных изделий, пищевых продуктов и актуальных знаний) он производит мнимые ценности – целомудрие, смирение, покаяние, толерантность, фригидность, дебильность… От этого коктейля начинается системная деградация. Попрошайничать становится выгоднее, чем работать. Вместо жилых домов и предприятий начинают строиться культовые здания, суд оправдывает бандитов и наказывает тех, кто нескромен в сексуальной жизни. Ученые увлекаются толкованием священных книг. Правители становятся трусливыми идиотами. Вместо того, чтобы решать проблемы, они консультируются с еще большими идиотами из числа деградировавших ученых и, по их совету, апеллируют к моральным ценностям. Население утрачивает дееспособность, и теперь для любой работы приходится нанимать гастарбайтеров, которые скоро начинают задавать тон. Армия уже не может понять, что она защищает, и от агрессоров приходится откупаться. Скоро с империи уже собирают дань даже те отсталые соседи, которые раньше сами платили дань ей. Те немногие, кто еще не разучился работать, платят огромные налоги на содержание всей этой помойки и искренне радуются, когда приходит серьезный завоеватель, оккупирует эту территорию, вешает чиновников, попрошаек и бандитов, и наводит какой–то порядок, пусть довольно обременительный в смысле налогов, но, по крайней мере, твердый и понятный…
Мак Лоу замолчал, хлебнул кофе из кружки и принялся раскуривать потухшую сигару.
— Предлагаешь запретить европейскую мораль? – спросила Жанна.
— Почему только европейскую и почему именно запретить? — удивился тот.
— Ну, допустим, не только европейскую. Вообще любую твердую мораль. А запретить потому, что, по твоей теории, от этой морали все беды.
— Беды от диктата правящих кланов, — возразил он, — твердая мораль только инструмент. Зачем ее запрещать? Если к ней не принужать, она сама исчезнет.
— У нас в Канаде никого к морали не принуждают, а она не исчезает, — заметила она.
— Ты просто привыкла к прессу морали, как к камешку в ботинке, — сказал Мак, — Если я задам несколько вопросов, то ситуация покажется тебе в другом свете.
— ОК, задавай.
— Вопрос первый. Может ли получить место преподавателя в университете человек, про которого всем известно, что он поклоняется Христу.
— Да, — ответила она, — Собственно, таких большинство.
— А если всем известно, что он поклоняется Сатане?
— Гм… — Жанна замялась, — Я не уверена, что университетский совет на это пойдет.
— А получит ли место женщина, которая занимается любительской проституцией?
— Нет, конечно…. Слушай, к чему эти вопросы? Есть же и другие работы…
— Это к тому, — вмешалась Дилли, — что в Меганезии, социальный деятель, отказавший кому–либо в работе на подобном основании, со свистом вылетит из страны.
— В каком смысле? – удивилась канадка.
— В таком, что суд вклеит ему ВМГС в форме депортации.
— А можно ли отказать человеку потому, что он мусульманин или римский католик?
— Нельзя, — коротко ответила Дилли.
— Вот как? – сказала канадка, — А я читала, что им отказывают практически всегда.
— Плюнь в лицо тому, кто это написал. На самом деле, ортодоксов здесь не устраивают условия работы. Они не согласны преподавать студентам, одетым, например, вот так.
Меганезийка сделала жест в сторону стойки бара. Жанна повернула голову и увидела юную девушку–папуаску, одетую только в тонкий поясок, украшенный парой дюжин ярких разноцветных шнурков. Облокотившись на стойку, она пила что–то зеленое из прозрачного пластикового стакана.
Источник: Розов Чужая в чужом море
Смотрите также:
Комментарии:
|
17 |
марта 2010 |
| |
В Томске
00:23
|
Легкий снегопад
0°С
|
|
|
Город
Блоги горожан
--- 
Развлечения
Знакомства
Alex098
7 августа 2009 г. 19:04 #
maailmankaikkeus
9 августа 2009 г. 12:49 #
maldalik
10 августа 2009 г. 11:43 #
atlakatl
9 августа 2009 г. 13:06 #
ок
{Ответить}