Мы живем в мире политических лузеров.

Кризис, доллар, США

Андрей Шмаров: Эпоха США закончилась? Не преждевременно ли это утверждать, ведь у них по-прежнему нет конкурентов, ни в экономическом, ни даже в военном отношении, если не считать быстро устаревающие ядерные силы России?

Нынешний кризис продемонстрировал и силу, и слабость экономики и государственного устройства США. Сегодня очевидно, что США выйдут из кризиса в ослабленном состоянии, но на фоне других больших экономик Америка будет выглядеть гораздо лучше. США останутся наиболее конкурентной и самой большой экономикой мира, хотя ее доля в глобальной экономике понизится.

Кризис доказал силу американской финансовой системы и доллара в качестве самой жизнеспособной и пользующейся доверием резервной валюты. Можно сказать, что кризис даже укрепил доллар, ибо при всем экономическом, политическом и психологическом давлении на нее американская валюта не просто выстояла, не обрушилась, но снова доказала свое превосходство.

А.Ш.: В период кризиса подорожали евро, юань, иена, золото. Как это согласуется с вашим утверждением об укреплении доллара?

Отчасти так, но я говорил о другом: кризис показал гораздо большее доверие к доллару, чем к любой другой валюте мира. Более того, сильные и политизированные «наезды» на доллар и откровенное желание некоторых политиков из других стран «завалить» его в качестве резервной валюты американская экономика и валюта пережили пока без внешних инвестиционных потерь. За последний год иностранные кредиторы увеличили более чем на треть свои вложения в американские государственные облигации, а они ведь номинированы в долларах. В том числе активно инвестировали в США и те страны, чья валюта укрепилась, — Япония, Китай, нефтедобывающие государства и т. д.

Кризис стал реальной проверкой как для всей мировой финансовой системы в целом, так и для национальных финансовых систем ведущих стран. При всех потерях и убытках лучше всех из главных экономик мира — пока — эту проверку проходит долларовая экономика США, что и подтверждают идущие в США инвесторы. Кризис — время проверки надежности валют «по гамбургскому счету».

Доллары из США сейчас расходятся по всему миру, являясь сегодня одним из самых ходовых товаров. Хотя, повторю, мы еще не достигли дна кризиса, и огромная эмиссия долларов все еще может обернуться для США не лучшим образом.

Американская экономика доказала, что она является способной к быстрой адаптации, самой, если хотите, творческой, креативной экономикой мира. Эта креативность позволяет ей сегодня реально перестраиваться быстрее, чем это делают другие.

А.Ш.: Есть ли примеры креативности американской экономики в условиях кризиса?

Можно уже написать целую книгу об этом. Начиная от поисков новых хитрых финансовых моделей и сверхкреативных способов привлечения своих и иностранных инвесторов до огромных — гораздо больших, чем куда-либо еще, — государственных вложений в инновации, технологии и образование.

Мне кажется, что на глобальном уровне конкурентов у США в обозримом будущем не будет, хотя их общее превосходство и значительно уменьшится в количественном выражении. Но качественное превосходство — в технологиях, идеях, финансовых продуктах и т. д. — может даже увеличиться.

Новый тип сверхдержав

А.Ш.: Что придет на смену «новому мировому порядку», установившемуся после окончания холодной войны? Появится ли новая сверхдержава, например Китай?

Что касается Китая, то он и сейчас является сверхдержавой, но в старом понимании этого слова.

Представляется, что на смену холодной войне и так и не установившемуся однополярному миру во главе с США уже приходит мир бесполярный. Он устанавливается объективно и является реакцией на те процессы, которые происходили в мире в последние десятилетия. Я убежден, что в этом новом миропорядке нам надо найти новое понимание, новые дефиниции для многих явлений, в том числе для термина «сверхдержава».

Что делает ту или иную страну сверхдержавой, раньше мы понимали. На разных этапах это было ядерное оружие, технологии, энергетика, геополитическое расположение и т. д. Что делает сегодня ту или иную страну сверхдержавой, мы пока не знаем. Это создает большие трудности для современных национальных элит, пытающихся вывести свои страны в передовые, ибо непонятно, какие именно факторы способны это сделать в нынешнем миропорядке.

А.Ш.: Есть ли уже какие-то ясные и бесспорные критерии новых сверхдержав?

Нет. Традиционно сверхдержавой называется страна с абсолютным превосходством минимум в двух или трех областях — военной, экономической и политической.

США, страна с самым большим военным бюджетом в мире, размер которого превышает совокупный военный бюджет почти трех десятков стран, следующих за ней, не в состоянии выиграть ни одну войну, причем у противников с микроскопическими военными бюджетами или не имеющих их вообще, например, в Афганистане или Ираке.

Ядерное оружие не способно обеспечить безопасность страны, как показывает война с террористами и в России, и в Америке, и в других ядерных странах. Войны, как правило, не пересекают границ, удары наносятся сразу по публичным местам, по мирному населению. Самые мощные страны не в состоянии выигрывать войны и защищать граждан. Это уже не исключение, это правило современной войны.

То же самое происходит и в отношении политической мощи. Членство в Совете безопасности ООН или в «Большой восьмерке» не дает возможности радикальным образом влиять на формирование глобальной повестки дня. А Иран или Северная Корея оказались способны навязать себя в качестве главного пункта этой повестки. И таких примеров сегодня много.

Я уж не говорю про экономику. Ее размер не делает страну влиятельной в военном или политическом плане, как это было раньше. Напротив, он часто делает ее слишком зависимой от внешних факторов. Например, возьмите экономическую взаимозависимость Китая и США или России и мирового рынка энергоресурсов и т. д.

Старое понимание сверхдержавы уходит в прошлое. Вопрос о том, что приходит на смену. Есть два ответа. Один — нужно новое понимание сверхдержавы, основанное на других критериях, не количественных, а качественных, не на том, что было важно вчера, а на том, что важно сегодня. Я пока не вижу ясных критериев нового понимания сверхдержавы.

Второй ответ, к которому я склоняюсь, заключается в том, что сегодня мы переживаем этап эволюции мировой системы, когда само традиционное понятие сверхдержавы исчезает. Те, кто ими были, быстро теряют эту роль, а те, кто ими не были, уже не смогут ими стать. Мы переходим к миру без сверхдержав, к миру, где просто есть более или менее влиятельные страны, но нет стран, способных стать единоличными авторами глобальной повестки дня, навязать ее всем остальным, проводить, обеспечивать и защищать свои интересы по всему миру. Это требует глубокого переосмысления всей системы международных отношений и процедур, но пока этого не происходит.

Может быть, на смену сверхдержавам, которые четко ассоциируются с суверенными государствами, идут другие силы, не связанные вообще с государственной моделью устройства мира или представляющие регионы мира вне зависимости от государственных границ. Возможно также развитие мира по смешанной модели сосуществования государственных и внегосударственных центров силы и влияния.

Происходит процесс пересмотра всей глобальной политической географии. Но пока мы находимся в начале этого процесса, он проходит в режиме полного хаоса, без даже попыток его осознания, проходит независимо от мирового сообщества, что делает этот процесс опасно неуправляемым, а мир — крайне нестабильным.

Опасный бесполярный мир

А.Ш.: Что такое «бесполярный мир»? Чем он отличается от любимого российскими лидерами «многополярного мира»?

Многополярный мир подразумевает существование нескольких — двух, трех, четырех — центров влияния, которые будут способны формировать глобальную повестку дня и определять для всех стран мира направление развития, правила большой игры, международные законы и принуждать всех к их выполнению. Но мне кажется, что мир развивается в другую сторону.

Мы переходим к миропорядку, в котором вообще нет и пока не будет глобальных центров влияния, способных навязать свою волю остальному миру. Нынешний мир бесполярный. Это миропорядок, где региональные тенденции определяют глобальные, а не наоборот, как до сих пор. Мир, в котором малые страны способны навязать свою повестку странам большим, сделав их заложниками своих проблем. Это миропорядок, где геополитические игроки тратят свои основные внешнеполитические усилия не на борьбу или конкуренцию друг с другом, а на решение региональных проблем и конфликтов, что они делают очень неэффективно, ибо их политические и военные машины были в предыдущие десятилетия заточены на другое. 

Это эпоха всеобщей тактики, а не стратегии, эпоха политики коротких перебежек, политических спринтеров, но не стайеров, способных на длительную стратегическую борьбу. Эпоха импровизации и экспромта в мировой политике.  

А.Ш.: Кто лучшие мастера такой политики? Нынешние, прошлые? Есть ли примеры эталонного проведения такого рода политики?

Экспромт в мировой политике всегда плох, ибо он подразумевает непредсказуемость. За это, в частности, многие в мире побаиваются России. США времен Джорджа Буша-младшего тоже вели себя непредсказуемо на мировой арене и теряли поддержку и авторитет. Буш был импровизатором-неудачником.

Примеров импровизаций в истории очень много, но, как правило, все они оканчивались большими потерями. Импровизируя в мировой политике, ты имеешь хорошие шансы выиграть отдельную битву, часто не замечая, что ты проигрываешь целую войну. 

Если говорить о близких примерах, то создание СССР было импровизацией. Еще большим экспромтом была оккупация Восточной Европы после Второй мировой войны. СССР заплатил за это максимально большую в политике цену, сам распавшись всего через несколько десятилетий после этого. Причем его распад начался именно с Восточной Европы. Импровизацией, причем американской, было создание СНГ. Иногда, но редко, импровизации оказываются удачными и неожиданно перерастают даже идеи своих авторов. Такой импровизацией стала, например, Шанхайская организация сотрудничества.

А.Ш.: На что будет похожа новая историческая эпоха? Может быть, на период конкуренции между великими державами XIX — начала XX века?

Мы живем в эпоху начала ухода классических суверенных государств, в том числе крупных, с исторической арены. Мы живем сегодня в эпоху исчезновения национальных экономик и национальных финансовых систем.

Национальные правительства контролируют все меньше экономики, которая становится частью глобального хозяйства, государственных границ, которые становятся все более прозрачными, СМИ, которые давно уже стали глобальными, своей валюты, которая все больше зависит от факторов вне сферы управления правительством страны. Чем сувереннее страна, тем сильнее она выключена из глобальных трендов и тем больше отстает от мирового развития.

И наоборот. Главные страны мира становятся все менее суверенными в реальном времени, и попытки приостановить этот процесс оборачиваются серьезными коллизиями в их развитии. Достаточно посмотреть, к примеру, на нынешнюю Россию или США периода Джорджа Буша-младшего.

Это все меняет понятие конкуренции, постепенно переводит ее в другую плоскость, в зону конкуренции не между странами, а между социально-экономическими моделями, в плоскость конкуренции за привлекательность и эффективность, а не за силу и доминирование.

А.Ш.: А например? Какие именно социально-экономические модели могут сегодня конкурировать?

Сегодня нет ни одной привлекательной модели. Идет соревнование между плохими и очень плохими моделями за звание самой непривлекательной и неэффективной. Россия, кстати, находится, к сожалению, в группе лидеров этой гонки.

Главная проблема в том, что десуверенизация входит в противоречие с эгоистическими интересами части национальных элит, а также с системой международного права и международных организаций, созданных на основе принципа суверенитета каждого государства. Мир вырос из старой модели устройства, но не приобрел пока новой.

А.Ш.: Конкуренция между великими державами закончилась двумя мировыми войнами. Возможно ли подобное катастрофическое развитие событий сегодня?

Мы живем в эпоху мелких войн и локальных конфликтов, которые, если не заниматься их «разруливанием», могут рано или поздно спровоцировать гораздо более серьезный конфликт, чем они сами. У больших держав сегодня нет столь противоположных интересов, чтобы решиться на войну. Более того, сегодня трудно, часто невозможно определить своего реального противника. Взаимозависимость различных интересов в мире дошла до такой степени, что любая внешняя война имеет большой шанс превратиться в войну гражданскую. Эпоха войн за «национальные интересы» подходит к концу, их защита и обеспечение требуют других, гораздо более замысловатых методов.

А.Ш.: Насколько стабильно состояние бесполярного мира, как далеко простирается его горизонт?

Бесполярный мир гораздо «справедливее», ибо даже у небольшой страны типа Грузии, Ирана, Северной Кореи, Косово есть шанс стать эпицентром мирового влияния, главной темой глобальной повестки. Но такой миропорядок гораздо более нестабилен, опасен, непредсказуем, крайне велика доля случайного.

Полярный мир гораздо более стабилен и рационален, однако фундаментально «несправедлив», ибо несколько больших стран монополизируют повестку дня всего мира и определяют правила игры на выгодных для себя условиях. Как показывает история, в том числе холодной войны, нескольким большим странам не так уж трудно договориться между собой, даже если у них непримиримые идеологические разногласия.

Переход от многополярного мира к бесполярному — это переход от несправедливости к нестабильности со всеми ее плюсами и минусами, потерями и возможностями. Бесполярный мир не имеет впереди длительную историю. Он слишком неопределенен и неясен, содержит слишком много опасных экспромтов. Он сложился не в результате разумного выбора, а из-за интеллектуального тупика, в который попала глобальная политическая элита в последнее двадцатилетие. Он результат интеллектуальной импотенции мирового правящего класса, его неспособности создать хотя бы одну привлекательную национальную модель. Я уверен, что страна, способная создать сегодня привлекательную модель, станет если не гегемоном, то лидером современного мира.

Новая национальная модель

А.Ш.: Какую модель? Социально-экономическую? Или религиозно-философскую, или некий новый образ жизни?

Нет, в ее основе будет в широком смысле качество жизни, которое та или иная модель сможет обеспечить своим гражданам и предложить другим. Что в будущем будет пониматься под качеством жизни, сегодня неочевидно. Не думаю, что главным будет религиозно-философская составляющая или просто материальная сторона. Люди хотят, чтобы их дети просто жили лучше, качественнее, спокойнее их самих.

Привлекательная модель, а может быть, даже не одна, рано или поздно появится. Причем мы сегодня совершенно не представляем, на чем именно будет основана эта привлекательность. Не военная сила, это мы уже проходили. Не природные богатства или размер экономики. Не лидерство в технологиях или финансовых схемах. И не эффективность государственного управления.

Скорее всего, привлекательность национальной модели будет базироваться на качестве человеческого материала, которое эта модель будет способна поддерживать, на его адекватности историческому моменту и запросам завтрашнего дня, продуктивности и креативности.

Сегодня таких моделей нет. Мы живем в мире политических лузеров, и бесполярный мир — их порождение.

А.Ш.: У каждой геополитической эпохи были свои стартовые точки — Вестфальский мир, Венский конгресс, Ялтинские соглашения. Что считать моментом рождения бесполярного мира?

Война в Ираке, которую начал Джордж Буш-младший, создание Косово, признание Россией независимости Абхазии.

Мрачные перспективы российской модели

А.Ш.: Какова роль России в новую эпоху? Это объект раздела для Запада и Китая или самостоятельный центр власти? Возможна ли реинтеграция постсоветского пространства? 

Россия создала откровенно отталкивающую модель социально-экономического и политического развития, неэффективную и слишком зависимую от внешних факторов экономику, что обусловливает подчиненную внешним факторам политику. Она не станет самостоятельным центром власти, ибо на это нет ни внешнего, ни внутреннего запроса, нет мирового рынка для России, он пока не создан и вряд ли в обозримом будущем начнет складываться. Да и Россия не стремится к этому, так как это предполагает несравнимо больший объем ответственности за положение дел в мире, чем она способна сегодня на себя взять.  

Интеграционный проект на евразийском пространстве, начатый попыткой создания СНГ, не состоялся. Сегодня Евразия не отдельный регион мира, а набор стран, которые всячески стремятся из Евразии уйти и выйти на глобальный уровень, используя больших игроков извне — НАТО, США, ЕС, Китай, Россию... Евразия остается регионом для лузеров и вряд ли имеет самостоятельное будущее.

А.Ш.: Удел СНГ — поглощение более сильными геополитическими центрами?

Евразия находится в слишком нестабильном состоянии. Расположенные там страны находятся в активном поиске своих идентичностей, задач и целей, смыслов, ищут себя в мире, пытаются сформировать свои национальные приоритеты и интересы. Все страны в Евразии, включая Россию, имеют сегодня во главе элиты, пришедшие к власти во многом случайно и необоснованно. Политические режимы, созданные в странах региона, тоже носят случайный, незаконченный, переходный характер. Все они будут меняться, уже меняются на наших глазах.

Более того, я убежден, что Советский Союз еще распался не до конца. Он продолжает распадаться, и мы еще не дошли до дна процесса, начатого в конце 1991 года. Это процесс, чреватый неоднократными пересмотрами границ, нестабильностью, распадом одних и созданием других государств в Евразии, территориальными конфликтами, региональными холодными войнами и революциями.

Это фундаментально нестабильный регион, который очень далек не только от понимания своей роли и возможностей в мире, но и от устоявшейся внутренней структуры, сложившейся политической географии. Государства, там расположенные, очень далеки от окончательного варианта с точки зрения структуры и формы власти, собственности, уровня национальной элиты, своих интересов и геополитического выбора.

Я думаю, что Евразии больше грозит не «поглощение», а «растаскивание» различных частей региона, их присоединение, скорее добровольное, к другим, более привлекательным и перспективным центрам влияния извне. На некоторые страны и части Евразии будет больший запрос в мире, на другие — меньший, на некоторые — никакого. В любом случае сегодня нет объединительной силы в этом регионе и ей неоткуда взяться, кроме как из России. Однако Россия с такой ролью пока совсем не справилась. В этих условиях у Евразии как региона нет успешного и привлекательного будущего.