Загадка «Нестрашного мира»

«Люди едят. Говорят. Люди лохматятся. Писают, какают. Люди переодеваются. Читают. Смотрят. Мерзнут. Купаются. Покупают. Греются. Стреляют. Убивают. Считают, решают. Включают, выключают. Люди еще в театре. Катаются на санках. Волнуются. Курят. Плачут, смеются. Звонят. Нормальные, гарные, озорные. Люди спешат. Ругаются. Веселые. Серьезные. Люди барабанят и громыхают. Не лохматятся. Теряются. Рыжие. Глубокие. Люди сдирают кожу. Люди ремонтируют домик, сарай. Люди потерпят. Люди рисуют, пишут. Лесные. Люди колют дрова, пилят, топят. Люди еще здороваются, говорят, прыгают, бегают. Люди конечные. Люди летают».

Это описание людей, за которое, на мой взгляд, всякий лауреат Нобелевской премии по литературе прозакладывал бы Нобелевскую премию, принадлежит перу Антона Харитонова, мальчика-аутиста по прозвищу Пешеход. Я вычитал это его сочинение в книге Марии Беркович «Нестрашный мир». Рукопись книги (она готовится к публикации) прислала мне Любовь Аркус, главный редактор питерского журнала «Сеанс». Я так понял, что издание этой книги представляется Любови Аркус чуть ли не главным делом ее жизни. И она просила меня написать про эту книгу что-нибудь вроде рецензии или предисловия, поскольку я какой-то там авторитет в области рассказывания историй о больных и несчастных. Аркус еще сообщала мне, что Мария Беркович — дефектолог, работает с детьми-аутистами и прочими детьми с тяжелою инвалидностью. Что в книге «Нестрашный мир» Мария Беркович описывает свой опыт. И не буду ли я так любезен...

Разумеется, я согласился. Я всегда соглашаюсь помочь, чем могу, если речь идет про больных, про детей-инвалидов, про отчаянное сопротивление неминуемой смерти и про всякие такие вещи, о которых принято не думать.

Я раскрыл файл, присланный мне Любовью Аркус по электронной почте, начал читать — и сошел с ума. Это было чудо какое-то, а не книжка. Почти каждая история, рассказанная Марией Беркович о детях, с которыми она работает, начиналась деловитым сообщением о том, что ребенок не слышит, не видит, не ходит и не умеет сам есть, однако же венчалась каким-нибудь откровением, вроде этого приведенного выше сочинения Антона-Пешехода. Каким-нибудь наблюдением, из которого следовало, что Марии Беркович с этими безнадежными детьми интересно и весело, что по отношению к этим безнадежным детям она испытывает нежность, любовь, восхищение — что угодно, кроме отвращения и страха. Мария Беркович в своей книжке рассказывала мне о том, как со слепым и бесчувственным ребенком они трогали дерево, металл, песок, мех, теплое, холодное, твердое, мягкое...  И как по едва уловимым реакциям она понимала, что ребенок чувствует разницу и что ему нравится это разнообразие мира, ставшее вдруг постижимым.

Она рассказывала, как купала детей. Она рассказывала, как объяснить невидящему, неслышащему или замкнутому в себе ребенку, что такое теплая вода, в которую его погружают, или что такое чистая футболка, которую надевают на него после купания.

Я читал эту книгу двое суток, не отрываясь, и не мог понять, в чем чудо. С литературной точки зрения книга не представляла собою никакого особого шедевра — просто набор историй, перемежаемых стихами, пусть даже весьма самобытными. Я все не мог понять, отчего же чтение этой книги рождает во мне столь отчетливое чувство беззаботности и счастья.

Я написал восторженный отзыв у себя в блоге, и, разумеется, Мария Беркович немедленно нашлась — оказалась знакомой знакомых. Оказалось, что вот как раз сейчас она в Москве, приехала на стажировку в Центр лечебной педагогики и что вот живет у девушки, с которой мы вместе работаем в фонде «Подари жизнь».

Мы затеяли свидеться. Мария Беркович оказалась не Марией никакой, а Машей. Оказалось, что ей 24 года, что она застенчивая девушка, и она сидела со мной в кафе, вычерпывала ложечкой из чашки горячий шоколад и перемазала шоколадом нос.

И отчитывала меня. То есть она, конечно, была благодарна мне за восторженный отзыв о книге, но пеняла мне за то, что в отзыве моем выглядит невероятной какой-то подвижницей. Что, если почитать мой отзыв, то выходит, будто она единственный на свете дефектолог, тогда как на самом деле она только что окончила педагогический институт и у нее всего лишь практика.

На самом деле это просто такая профессия — работать с детьми, которые не видят, не слышат, не ходят, не умеют есть, говорить и надевать майку. Если ты дефектолог, это не значит, что ты святой, и можно быть хорошим дефектологом, а можно быть плохим. И никакого нету в дефектологии бессеребреничества, а хороший дефектолог всегда может рассчитывать на обширную частную практику. И вообще на дефектологию она поступила просто потому, что там не нужно было сдавать английский, и только к третьему курсу поняла, что это ей действительно интересно. И книжка-то получилась случайно: просто она писала в «Живом журнале» о своих детях, и просто нашелся издатель, предложивший ей сделать из блога книжку. И зря я думаю, что книжка эта — какое-то важное событие: подумаешь, две тысячи экземпляров — раскупят друзья, которые и так все про это знают.

Так она говорила, а я ликовал, разгадав загадку книги Марии Беркович «Нестрашный мир». Она написала книгу про то, что мир — не страшный. Я не должен бояться детей, не умеющих видеть, слышать, говорить, ходить, есть. Я не виноват в их несчастьях и не должен испытывать по отношению к ним чувства вины. Я могу помочь им или могу хотя бы знать, что есть люди, которые им помогают. Если я захочу помочь им, то испытаю любовь и нежность и найду откровения вроде этого сочинения Антона-Пешехода. И эти дети никогда не будут оценивать меня с точки зрения моей конкурентоспособности.

В кои-то веки мне ни с кем не надо будет соревноваться.