Чувство локтя на сцене - закон. И он подтверждается в экстремальных ситуациях. Вот как Евгения Симонова вышла из положения на спектакле "Да здравствует королева, виват!". Молодой актер читает смертный приговор Марии Шотландской. От того, что молодой, он в полном зажиме. Читает, и Симонова, которая играет роль Марии, с ужасом слышит новации относительно своей судьбы - вместо "отрубить голову" артист прочел "повесить". Симонова, понимая, что нет другого выхода, выйдя на сцену, потребовала, чтобы "казнь через повешение ей заменили на отсечение головы".

Андрей Ильин из Театра Моссовета - тоже Епиходов на сцене вроде Спартака Мишулина. Он все время оговаривается. Так, на спектакле "Мой бедный Марат" он ведет диалог с Александром Домогаровым, начинающийся с фразы: "И заруби себе на носу". Так с этим носом у артиста всегда случаются проблемы.
- И заруби себе... на суку.
Домогаров тут же реагирует:
- И где тот сук?
Дальше артисты устраивают импровизацию на несколько минут.

Знаменитый спектакль "Большевики" в "Современнике". Мастер оговорок и красивого ухода от них - Евгений Евстигнеев. Его Луначарский толкает речь: "А что было в Ярославле? Вывели баржу на середину Волги и затопили ее". На одном из спектаклей это прозвучало как:
- Вывели Волгу на середину баржи и затопили ее.
Актер произнес это так невозмутимо, что даже партнеры не сразу дернулись. Ну и, конечно, знаменитая евстигнеевская оговорка про умирающего Ильича в тех же "Большевиках". Вместо того, чтобы сказать "Вхожу, а у него лоб желтый, восковой...", все услышали: "Вхожу, а у него жоп лоптый..." Дальше партнеры отползали в кулисы, а Евгений Евстигнеев оставался абсолютно невозмутимым.

Все это шуточки. Но никто не знает, что оговорки могут довести артистов, особенно неопытных, до потери сознания. Вот знаменитая на всю Москву история, которая произошла в Театре имени Моссовета на спектакле "Король Лир". Начинающая актриса Ирина Карташова должна влететь на сцену со словами: "Сестра писала нам". Ее партнером был знаменитый Николай Мордвинов, прославившийся своими трагическими ролями - Арбенина, Отелло. И вот она вылетает навстречу корифею и выпаливает от волнения:
- Пистра сисала нам.
Впрочем, именно эта давняя история обросла такой бородой, что ее теперь не узнают сами участники. В современной версии оговорка из "Короля Лира" выглядит так. Карташова влетает на сцену:
- Сестра пистре...
Тут она видит выпученные глаза трагика. Понимает, что случилось непоправимое, но в полуобмороке почему-то договаривает:
- ...сисьмо сосала.
Пауза. Мордвинов заржал в голос и ушел со сцены. Дали занавес, и спектакль возобновился спустя несколько минут. По сути дела, в театре произошло невероятное - молодая актриса "расколола" великого Мордвинова, чего до нее никому не удавалось сделать.

И это еще не самое страшное. Ужасное произошло во МХАТе, еще до войны на спектакле "Чудесный сплав" Киршона. Герои пьесы, пытливые инженеры, изображают новый сплав. Согласно задумке сценографа они сидят наверху, а из люка появляется рабочий, который сообщает:
- Стал брать стружку, сверло сломалось.
Никто не знает, что произошло в этот день с артистом - то ли он устал, то ли перед выходом на сцену с кем-то делился чем-то сокровенным. Но выскочил он в последний момент и запыхавшись произнес:
- Срал (пауза) б-ь (удивленная пауза) срушку. (Гробовая тишина - и договорил): Е-б-м.
Захлопнул люк в сердцах и исчез. Говорят, с этого момента его в театре больше никто не видел.

История с оговорками продолжается и по сей день. В подвале у Табакова актриса Марина Зудина в спектакле "Секс. Ложь. И видео" обращается к своему мужу: "Грэм, проснись, Грэм!" Муж, Ярослав Бойко, и не думает вставать, чем весьма смущает партнершу, которая знает, что именно в этой мизансцене он должен проснуться. Что такое? Может, заболел? Нет, дело в том, что мужа зовут не Грэм, а Джон. А Грэм - совсем другой парень, который нравится Зудиной. Но чтобы не ввести зрителей в заблужение, Джон вынужден притворяться спящим, пока актриса не сообразит назвать его настоящее имя.
Да это еще что. Мужской состав "Табакерки", который мощно выступает в пьесе "На дне", ждет, что вот-вот на каком-нибудь спектакле случится филологическая беда. Виталий Егоров, играющий Барона, несколько раз спотыкался на глаголе "удавился". Что в результате, все уверены, приведет к тому, что однажды, ворвавшись в ночлежку, он сообщит:
- Актер на пустыре удивился.
То-то все удивятся.

Рассказывала подруга, какой спектакль - уже не помню.
Диалог:
- Жена моя.
- Давно ли ты женат?
Актер перепутал слова. Говорит:
- Сестра моя.
Второй, не растерявшись:
- Давно ли ты сестрат?


Гастроли провинциального театра. Шекспир. Финал. Один Цезарь над телом другого.
Текст: "Я должен был увидеть твой финал иль дать тебе своим полюбоваться".
Последний спектакль. Трезвых нет. Артист говорит:
- Я должен был увидеть твой…
И тут он текст забыл! Надо выкручиваться, да по смыслу, а это же стихи – проклятие!
Но он выкрутился. Как поэт!
- Я должен был увидеть твой... конец!
И задумчиво добавил:
- Иль дать тебе своим полюбоваться?

Бесприданница' Островского. Премьера, первый спектакль. По спектаклю Карандышев отговаривает текст: 'Так не доставайся же ты никому' и стреляет в Ларису из пистолета, Лариса падает. А выстрел обеспечивался в то время как, реквизитор за кулисами, на реплику, бьет молотком по специальной гильзе, гильза бухает - Лариса падает.
Премьера, ля ля тополя, 'Так не доставайся же ты никому', наводит пистолет, у этого за кулисами осечка, выстрела нет. Актер: 'Так вот умри ж!' перезаряжает, наводит пистолет второй раз, за кулисами вторая осечка. Карандышев перезаряжает в третий раз: 'Я убью тебя!', третья осечка. Лариса стоит.
Вдруг из зала крик: 'Гранатой ее глуши!'
Занавес, спектакль сорвался, зрителям вернули деньги.
Режиссер час бегал по театру за реквизитором, с криком: 'Убью, сволочь!!!'
На следующий день, вечером, опять 'Бесприданница', с утра разбор вчерашнего полета: мат-перемат, все на реквизитора катят, тот оправдывается: 'Но ведь не я гильзы делал, ну сырые в партии попались, но много же народу рядом, видите же, что происходит, можно же помочь, там у суфлера пьеса под рукой: шмякнул ей об стол, все оно какой-никакой выстрел, монтировщик там доской врезал обо что-нибудь, осветитель лампочку мог разбить, ну любой резкий звук, она бы поняла, что это выстрел и упала бы'.
Вечером спектакль, все нормально, доходит до смерти Ларисы, Карандышев: 'Так не доставайся же ты никому!', наводит пистолет, у реквизитора опять осечка.
Вдруг с паузой в секунду, из разных концов за кулисами раздается неимоверный грохот: суфлер лупит пьесой об стол, монты - молотками по железу, осветитель бьет лампочку.
Лариса явно не понимает, что это выстрел, ибо на выстрел эта беда никак не походит, и продолжает стоять.
Из зала крик: 'Тебе ж вчера сказали, гранатой ее глуши!'

Провинциальный театр. По сюжету главный герой возвращается с войны в родное село. Выясняет, что никого у него там не осталось. Односельчане показывают ему могилу сына. Отец, естественно, активно выражает скорбь. Монолог начинается со слов: "Двенадцать лет ему было". Неизвестно, что там у актера переклинило, но в его варианте первая фраза звучала так: "Двенадцать лет е@у мыло".