Пуще неволи

О, знаю, знаю, как это вставляет. Как заставляет кровь вскипать пузырьками, подниматься по кровяному руслу и распускаться в мозгу реликтовым цветком: охота! Детство и юность пролюбовался я этой пурпурной орхидеей, пахнущей ружейной смазкой и бездымным порохом «Сокол».
 

Есть что вспомнить. Каждое лето начиналось в отдаленной от столицы губернии, где лежали густотравные луга, полные куропаток и перепелок, и стояли девственные, те самые сурово шумящие леса, да и какие леса! Их уже давно повырубили.

Охота, одна из трех древних страстей человеческих, овладевает юной душой целиком, не оставляя ни щелочки в тебе на сомнения-колебания: хорошо ли это — убивать зверей и птиц ради удовольствия и азарта? Традиция. Ритуал. Мифы. Они помогут снять этот вопрос. Охота! Это по-мужски. О, как романтично, мужественно и прекрасно! А сколько написано об этом! Тургенев, Аксаков, Толстой, Некрасов, Хемингуэй.
 

Когда Кадо бежит опушкой леса

И глухаря нечаянно спугнет,

На всем скаку остановив Черкеса,

Спущу курок — и птица упадет.

А приготовление к охоте? А ружья? «Зауэр», «зиммсон», «беретта», старые добрые «тулки», древние шомпольные ружья, нарезные штуцеры, винтовки, современные карабины с оптическим прицелом, не оставляющие губастому лосю никаких шансов. А чистка оружия? Ветошь, наворачиваемая на шомпол, металлический ерш, снимающий освинцовку с зеркальных стволов, бутылочка с маслом. Чок-получок.
 

А ножи? Патронташи? А старый ягдташ со следами запекшейся птичьей крови? А манки на рябчика и утку? А утиные чучела для охоты с подсадной, чтобы обмануть доверчивую птицу?

А сам процесс? Нетерпеливо поскуливающий сеттер, яростно виляя хвостом, идет по тетеревиным набродам, чтобы вскоре замереть в стойке, подняв лапу, ожидая вашего «Пиль!»

И взлет тяжелых птиц, и гром победных выстрелов...
 

А перерезание горла заваленному лосю, когда парная, дымящаяся кровь хлынет на ваши грязные сапоги? А бешеная стрельба на гусиных перелетах? А деликатный подход к токующему на сосне глухарю? А весенняя тяга вальдшнепов, когда в сгущающихся сумерках они летят серыми, неуловимыми зигзагами? Именно на тяге в моей двадцатилетней голове и зашевелилось первое сомнение: длинноносый вальдшнеп летит над просекой, поцвиркивая и ища сидящую в траве самочку, чтобы отдать ей свою любовь. А вместо самочки он получает в свое сердце выпущенный мною заряд дроби шестого нумера-с. Великолепно! Я ловкий стрелок! Потом труп этой красивой птицы я с гордостью покажу другим охотникам. И они похвалят меня. Ведь не так просто сбить стремительного вальдшнепа! Я расскажу, как это случилось, как он летел, как я промазал из правого, а уж из левого — достал его. А потом? Потом мы вернемся домой, отдадим вальдшнепа и других убитых птиц женщинам, они их ощиплют, выпотрошат, опалят, приготовят. И мы сядем за стол, и будем пить вино, и есть убитых птиц, и рассказывать охотничьи истории о том, как и когда мы убивали животных. И женщины будут смотреть на нас любящими глазами. Наутро я пойду в туалет, и то, что осталось от переваренного вальдшнепа, вывалится из меня. Потом я зачехлю ружье, переоденусь, сяду на поезд и поеду в Москву. Вот и вся суть охоты.
 

И это все, господа охотники. Вся романтика. Слышал ли кто из вас крик раненого зайца? Я б его записал и подарил бы запись каждому охотнику. Этот крик окончательно отлучил меня от охоты. В вопле зайца слышалось:

— За что ты меня убиваешь?!

Надо было ответить, как и положено охотнику:

— Потому что я так хочу! Я — царь природы! Убиваю ради моего удовольствия!

Ответа, к счастью, не получилось. У Всеволода Некрасова есть стишок на эту тему:

Охотник выстрелил по зайцу.

А если б ему самому дробью в задницу?
 

Ни мужества, ни риска особого не предполагает современная «цивилизованная» охота. Охотник экипирован, оборудован, защищен. Зверь же по-прежнему беззащитен. Я бы сказал: еще более беззащитен. Когда мужики ходили на медведей с рогатиной в руках и топором за поясом, они реально рисковали. Да и не ради удовольствия ходили они на охоту, а ради добычи, помогающей их семьям выживать. Поэтому, когда какой-нибудь московский бизнесмен, поправив очки, с гордостью сообщает мне, что он этой зимой взял лося, мне становится смешно и стыдно. Смешно, потому что он не взял, а просто в нужный момент, в нужном месте, подсказанном проплаченными егерями, нажал на курок своего новенького карабина. А стыдно, потому что большое и красивое животное было лишено жизни «цивилизованным» человеком только ради удовольствия от убийства.