Предисловие

Некоторое время назад, я приобрёл книгу Ника Мэйсона Inside Out. Поскольку это было немецкое издание (на русском она не выпускалась вообще), сначала я просто изучал фотки. Потом, я стал по-тихоньку переводить текст, примерно в это же время перевод стали делать и на сайте www.pink-floyd.ru. На какой-то период я забросил книгу, и вот, недавно, решил вернуться и свести все разрозненные переведённые главы вместе, подкорректировать текст.
Я решил, что стоит ознакомить с этой книгой Горожан, интересующихся музыкой. Этот пост - пробный шар. Если продолжение будет восстребовано, буду со временем выкладывать следующие главы.

ГЛАВА 1 Дни в Политехе, Часть 1




Моя первая барабанная установка

Роджер Уотерс впервые соизволил заговорить со мной, когда мы уже прошли большую часть 6-ти месячного обучения в колледже. Однажды по полудни, когда я пробовал прекратить бормотание 40-ка чуваков - студентов архитектуры, чтобы можно было сосредоточиться на чертеже передо мной, характерная длинная тень Роджера упала на мою чертёжную доску. Хотя он старательно игнорировал моё существование вплоть до этого момента, Роджер, наконец, распознал во мне родственную музыкальную душу заключённую внутри тела перспективного архитектора. Звёздные пути Девы и Водолея диктовали нашу судьбу и принуждали Роджера найти способ объединить наши умы для великой творческой авантюры.




Роджер и я в рабочей коммнате в политехе

Нет, нет, нет. Я стараюсь свести вымысел к минимуму. Единственная причина Роджера по которой он обратился ко мне была - одолжить мою тачку. Этот экипаж был Austin Seven "Chummy" 1938-го года выпуска, который я купил за 20 фунтов. Роджер, должно быть, отчаялся, если решил его у меня занять. Крейсерская скорость Остина была столь мала, что я однажды заставил хитч-хайкера испытать сильное смущение, потому что ехал так медленно, что он подумал, я специально остановился, чтобы его подобрать. Я сказал Роджеру, что автомобиль не на ходу, но это не было чистой правдой. Часть меня не хотела его никому одалживать, но думаю, я также считал Роджера опасным.

Когда вскоре после этого он обнаружил меня сидящим за рулём Остина, он впервые испытал мою склонность занимать ту ничейную землю между двуличностью и дипломатией. По схожей причине Роджер обратился к Рику Райту, который тоже был студентом нашей группы и попросил у него сигарету. В просьбе Рик отказал наотрез. Это был один из ранних признаков его легендарной щедрости. Эти первые светские социальные контакты весной 1963-го содержали семена отношений, которые мы испытывали и укрепляли потом много лет.   PinkFloyd возник от слияния двух перекрывающихся групп друзей. Одна базировалась в Кембридже - Роджер Уотерс, Дэвид Гилмор, Сид Баррет и многие будущие пасынки PinkFloydприбыли оттуда. Другая - Роджер, Рик и я собралась в первый год архитектурного курса Regent Street Polytechnic, где и начинаются воспоминания о нашей общей истории. Фактически, я ушёл в отставку как барабанщик к тому времени, когда поступил в политех (позже торжественно переименованный в Вестминстерский университет). Колледж тогда находился на Little Titchfield Street прямо за Oxford Street в центре Вест Энда.

Политех в ретроспективе кажется пришедшим из прошлой эры зданием со старомодными деревянными панелями, напоминающими гигантскую утилитарную публичную школу. Насколько я помню, там не было вспомогательных служб, кроме оборудования для приготовления чая, но политех находился в сердце барахолки вокруг улиц Great Titchfield Street и Great Portland Street и был окружён кафе, предлагающими яйца, сосиски и чипсы до полудня, а бифштекс, пирожок с почкой и rolly-polly джем могли быть дневным меню.   Архитектурная школа была зданием, приютившим много других родственных дисциплин и являлась очень уважаемым учреждением. Здесь всё ещё был весьма консервативный подход к преподаванию: на "Истории архитектуры" лектор мог придти и начертить на доске безупречный план храма Луксор в Карнаке и ожидалось, что мы его скопируем также, как и все первокурсники последних 30 лет. Однако школа недавно приняла идею странствующих лекторов и играла роль хозяина для некоторых архитекторов-гостей, которые были на переднем крае новых идей, включая Элдреда Эванса, Нормана Фостера и Ричарда Роджерса. Факультет был под хорошим присмотром.  

Я начал изучать архитектуру без больших амбиций. Меня определённо интересовал субъект, но я не хотел его выбирать в качестве карьеры. Думаю, я чувствовал, что работать архитектором – это такой же хороший способ зарабатывать на жизнь, как и любой другой. Но я также не тратил время в колледже на мечты стать музыкантом. Все тинэйджерские мечты в этой области оказались в тени желания получить водительские права. Несмотря на недостаток жгучих амбиций, курс предлагал большое разнообразие дисциплин, включая изобразительное искусство, графику и технологию, что доказывает наличие хорошего, разностороннего обучения и объясняет, почему Роджер, Рик и я в большей или меньшей степени разделяли энтузиазм по поводу возможностей технологии и визуальных эффектов. В более поздние годы мы могли плотно заниматься всем - от конструирования осветительных башен, до создания дизайна обложек альбомов, а также студийного и сценического дизайна. Наше архитектурное образование позволило нам роскошь давать относительно информативные комментарии и всякий раз мы оказывались знатоками.

Для тех, кого интересуют тонкие связи, сообщаю, что мой интерес в смешивании техники и визуальных эффектов, возможно, пошёл от моего отца Билла - режиссёра документальных фильмов. Когда мне было два года, он получил работу на Shell Film и мы из бирмингемского пригорода Edgbaston, где я родился, переехали в северный Лондон, где прошли годы моего становления.   Хотя мой отец не был особенно музыкальным, он определённо интересовался музыкой, особенно если она имела отношение к одному из его фильмов. Тогда он становился страстно заинтересованным в музыке – от ямайкских "стальных" оркестров до струнных секций, джаза или ещё более диких электрических заскоков Рона Джизина. Он также интересовался электронным оборудованием, тестовыми стереозаписями, звуковыми эффектами и гоночными автомобилями - всё это в различных комбинациях. Эти интересы я унаследовал.

Однако был некоторый намёк на музыкальную наследственность в нашей семье. Мой дедушка со стороны матери, Уолтер Кершо, играл вместе со своими четырьмя братьями в банджо-оркестре. Моя мать Салли была одарённой пианисткой, чей репертуар включал пьесу Дебюси, которая сейчас очень некорректна политически - Golliwogs' cakewalk. Домашняя подборка пластинок отличалась ещё большей эклектичностью. Она включала в себя классические пьесы, песню коммунистических рабочих в исполнении хора Красной армии, The Teddy Bears Picnic и The Laughing Policeman. Несомненно, следы этих влияний можно обнаружить в нашей музыке - я оставлю другим, более энергичным людям извлечь их оттуда.

Я брал некоторые уроки на фортепиано и на скрипке, но они не позволили раскрыть во мне музыкального гения и оба инструмента были заброшены. Я также признаюсь в мистическом влечении к Фессу Паркеру, поющему The Ballad of Davy Crockett - она вышла в Великобритании на сингле в 1956-м. Даже в те дни порочные отношения между музыкой и торговлей явно существовали. Вскоре я гордым владельцем шапочки из искусственного енота (как у Дэви Крокета), которую было замечательно стаскивать за хвостик.

Мне должно быть было около 12-ти, когда рок-музыка впервые вторглась в моё сознание. Помню, как пытался не заснуть, дожидаясь передачи Rocking to dreamland. Я помог песне Билла Хэйли See You Later Alligator попасть в английскую десятку в марте 56-го путём покупки пластинки на 78 оборотов в местном магазине, а позже в том же году я тащился от песни Элвиса Пресли Don't Be Cruel. Обе пластинки игрались на новом семейном вертаке высшего качества. Он был уже электрическим и выглядел как скрещивание шкафа времён Людовика XIV и приборной доски роллс ройса. В 13 лет у меня был первая собственная долгоиграющая пластинка -  Rock 'N' Roll Элвиса. Этот новаторский альбом был первым LP ещё для как минимум двух участников Пинк Флойд и почти для всего нашего поколения рок музыкантов. Это была не только фантастическая новая музыка. Для бунтующих тинэйджеров это также было дополнительным средством для получения того вида родительской радости, что обычно вызывали с помощью ручного паука.   Примерно в то же время, я, экипированный ранцем, в коротких брюках и школьной куртке - розовой с чёрной отделкой и со значком в виде железного креста, отправился посмотреть Тommy Steel, игравшего на сборном шоу в Восточном Лондоне. Я был сам по себе - никто из школьных друзей не заинтересовался. Томми был на верху списка, но конец списка был ужасен. Комики, жонглёры и другие изгнанники из английских мюзик-холлов прошли через сцену, прежде чем появился Томми.

Должен сказать, он был потрясным. Он спел Singing the Blues и Rock with the Caveman и выглядел так, как он выступал на The six-five special (первое поп шоу на британском телевидении). Он не был Элвисом, но он определённо был ещё одной прекрасной штучкой. В течение пары лет я тяготел к группе друзей из своего района, которые также открыли для себя рок-н-ролл и им показалось превосходной идеей собраться в группу. Факт, что никто из нас не знал как играть, был наименьшим препятствием, потому что у нас ещё не было никаких инструментов. Следовательно, распределение - кто на чём будет играть напоминало лотерею. Моей единственной связью с ударными было то, что Уэйн Химноу, журналист и друг родителей, однажды принёс мне пару щёток. Неудачи с моими уроками на фортепиано и скрипке казались вполне законной причиной стать ударником.   Моя первая ударная установка была из магазина Chas.E.Foote на Denman Street в Сохо и включала в себя бас барабан, snare-барабан неопределённого времени и происхождения, xaй-хэт, тарелки и инструкцию про тайны одинарных ударов и ratamacues (которую я до сих пор пытаюсь расшифровать). Экипированный этим опустошительным арсеналом, я присоединился к моим друзьям и получилась группа Hotrods.




 Группа Hotrods - Майкл Криски, Тим Мак, я, Вильям Гэммел и Джон Грегори

Благодаря работе моего отца над фильмами, мы получили доступ к новейшему стерео магнитофону Grundig. Вместо того, чтобы тратить время на репетиции, мы немедленно приступили к сессиям записи. Техника студийной работы представляла собой метод проб и ошибок в расположении двух микрофонов где-то между барабанами и усилителем. К сожалению, эти ленты всё ещё существуют.   Hotrods так и не продвинулись дальше бесконечной версии темы с телевизионного шоу Peter Gunn, и моя карьера музыканта, казалось, была обречена. Но теперь я перешёл из начальной школы во Frensham Heights - независимую школу в графстве Сарри. Там были девушки (я встретил там свою первую жену Линди), джаз клуб и с сёдьмого класса можно было носить длинные брюки. Да, это была утончённая жизнь, которую я искал.

По сравнению с учёбой в начальной школе, я действительно наслаждался жизнью в Frensham - школа была большим сельским домом с обширным земельным участком, вблизи Hindhead. Хотя она была вполне традиционной, в смысле форменных курток и экзаменов - там был более либеральный подход к образованию, и у меня остались тёплые воспоминания об учителях английского языка и рисования. Я также начал постигать опыт заключения сделок. Так как школа была возле прудов Frensham Ponds, я мог получить в пользование каноэ, но в обмен на это я обещал мастеру игр, что не буду играть в крикет. Как доказательство использовался комплект одежды, включающий специальный свитер для крикета. Мой свитер так и остался нераспакованным - в целофановом пакете.  

Школа имела свой танцзал в сельском доме для проведения ассамблей и других функций, но обычно мы его использовали по прямому назначению - танцевали вальсы и фокстроты. Однако, пока я учился в Frensham, бальные танцы превращались в попрыгушки, хотя последние синглы должны были пройти цензуру, прежде чем их разрешали играть – это была попытка школы ограничить вторжение поп музыки. Джаз клуб был не учебным органом, а скорее местом непринуждённых встреч учеников, например Питера Адлера, сына великого исполнителя на гармонике Лэрри. Я помню его играющего на пианино и мы пытались в какой-то степени делать джаз вместе. Но было трудно даже слушать наши собственные джазовые записи, так как на всю школу был один LP проигрыватель и только к концу учёбы мы смогли обзавестись своими вертушками. Клуб был скорее попыткой сделать что-нибудь более труднодоступное и менее слащавое, но он представлял по меньшей мере зарождающийся интерес к джазу. Позже я ходил в Лондоне в такие места, как клуб 100, чтобы послушать лидеров традиционного английского джазового движения, таких музыкантов как Cy Laurie и Ken Colyer. Однако, мне никогда не нравилась атрибутика традиционного джаза вроде шляп котелков и жилетов, и я переключился на бибоп. Я до сих пор являюсь фанатом современного джаза, но как для тинейджера, для меня стала непреодолимым барьером продвинутая техника исполнения, которая тут требовалась. Я снова вернулся к исполнению барабанной партии из "Peter Gunn".  

После отъезда с Frencham Heights, я потратил год в Лондоне на улучшение моих знаний. Я поступил в политех в сентябре 1962-го. Я учился понемногу, складывал работы в свой портфель и посещал различные лекции. Однако, я делал серьёзные попытки выработать правильный стиль с предпочтением к вельветовым жакетам и полупальто с капюшоном. Я также пытался курить трубку. Был уже второй семестр в колледже, когда я вляпался в то, что старшие поколения называют "плохой компанией", то есть подружился с Роджером. Наши первые неудачные переговоры насчёт аренды Остина неожиданно привели к растущей дружбе, основанной на общих музыкальных вкусах. Другая дружественная связь заключалась в общих интересах ко всему, что лежало за пределами колледжа. Касалось ли это хождения туда и обратно по Charing Cross Road в поисках барабанов и гитар, участвующих в дневных концертах, которые проходили в кинотеатрах Вест Энда или походов к мастерам балетной обуви Anello и Davide, которые тогда делали также ковбойские ботинки с пирамидальными пятками на заказ. Перспектива уикэнда в кембриджском доме Роджера также иногда подстёгивала пятничное бегство от строгостей классной работы.

Политически мы происходили из очень близких слоёв. Мать Роджера была бывшим членом коммунистической партии и стойкой приверженкой лейбористов, а что касается моих родителей, отец присоединился к компартии в противовес фашизму, а по окончании войны покинул КП и стал профсоюзным уполномоченным ACT (Ассоциации Кинематографических Техников).  Этот вид происхождения в какой-то степени разделяли наши подружки а в последствии жёны, Линди и Джуди. Роджер был председателем молодёжной ячейки Компании за ядерное разоружение (CND) в Кембридже, он и Джуди принимали участие во многих маршах CND от Aldermaston до Лондона. Линди и я присоединились по крайней мере к одному маршу CND в предместье Лондона в последний день, а она позже участвовала в демонстрации на Grosvenor Square, которую полиция разогнала, применив грубую силу. Сейчас я бы сказал, что вполне точно отобразить мои собственные политические предпочтения можно так - слегка левый, колеблющийся, с только случайными вспышками хорошего поведения.

Частично, сила убеждений Роджера пошла от его матери Мэри - учительницы, которая показала свою стойкость воспитанием Роджера и его старших братьев в одиночку, после того как её муж Эрик (который тоже был учителем) погиб в Италии во вторую мировую. Роджер ходил в Кембриджширскую школу для мальчиков в то же время что и Сид Барретт - среди их школьных друзей был Сторм Торгерсон, который потом играл одну из главных ролей в истории группы, как наш графический дизайнер в течении трёх десятилетий. Школа также обеспечила Роджера сырым материалом по части той разновидности учительского террора, на который он позже создал карикатуру в The Wall.   Музыкальная активность Роджера не особенно отличалась от таковой у любого другого подростка того времени: слегка бренчал на гитаре, снимал риффы и идеи со старых блюзовых записей. Как и я он был жадным слушателем Радио Люксембург, а также вещательной сети для американских войск. Когда он поехал учиться в колледже в Лондон, его гитара поехала с ним. Ранней индикацией продвижения нашей учёбы в лучшую сторону было то, как он использовал Летрасет (что-то вроде переводной картинки для переноса букв и знаков на любую поверхность), чтобы напечатать "I belive to my soul" на гитаре. Нам казалось, что это очень умно.   Как и несколько других в классе, у него уже был опыт работы в архитектурном офисе перед поступлением в колледж. Это дало ему слегка более утончённый взгляд на то, куда эта учёба может привести и он сделал своим спортом - выражать презрительные насмешки остальным, которые, я думаю, даже учителя считали обескураживающими.

У бывшего студента Джона Корпа сохранились яркие воспоминания о влиянии Роджера на политех. "Высокий, худой, c плохой кожей, он напоминал бродягу с гор (оказывается, имелся в виду персонаж фильма "Странник высоких равнин"). Он приносил свою гитару, на которой играл мягко в студии и жёстко в офисе студентов-актёров (был такой офис в драматическом кружке политеха, одна из репетиционных комнат). По мне, Роджер всегда был отчуждённым типом с болезненными и меланхоличными песнями".   Время от времени мы получали задания - образовать небольшую команду для выполнения работы и иногда в течение первого года Роджер и я объединяли усилия с Джоном Корпом, чтобы спроектировать небольшой дом. Наш дизайн зданий был принят довольно хорошо, несмотря на то, что он был совершенно непрактичным, но это, в основном, благодаря Джону, который был прекрасным студентом и был счастлив сконцентрироваться на архитектуре, в то время как Роджер и я израсходовали его вознаграждение на музыкальные инструменты.

Работать с Роджером было нелегко. Нередко я ехал из Хэмпстеда в Северном Лондоне, где всё ещё жил через весь город только для того, чтобы обнаружить записку, приколотую к двери "Ушёл в "Cafe des Artistes". Его жилищные условия были довольно беспорядочными; какое-то время он жил в особо грубой бесхозной квартире (или доме) прямо за King's Road в Челси. Там не было горячей воды - ванны принимались в челсийской бане прямо по дороге, не было телефона и были очень непостоянные соседи (точнее сквотеры - захватчики бесхозного жилья) , этот опыт, возможно, был им скопирован во время гастрольной жизни, но на практическом уровне было очень трудно установить там чертёжную доску.

Хотя вид, звуки и запахи жилища Роджера остались со мной, у меня не много ясных воспоминаний о Рике в этой связи, да и он сам помнит не на много лучше. Думаю, он осознал сразу, как поступил в Колледж, что архитектура не для него. По словам Рика, это был совершенно случайный выбор, предложенный консультантом профессиональной ориентации - но он потратил целый год в политехе, чтобы прийти к этому самому заключению. Однажды, обе стороны пришли к соглашению и Рик отправился искать другой путь, который привёл его в Лондонский Музыкальный Колледж.  

В истории записано, что Рик родился в Пиннере, что его отец Роберт был главным биохимиком молочных предприятий фирмы Юнигейт и что дом его семьи находился в пригороде Лондона Хэтч Энд: отсюда Рик ходил в Haberdasher's Askes Grammar School. Рик играл на трубе, когда был школьником и утверждает, что научился играть на пианино раньше чем ходить... при этом, он добавляет, что он не умел ходить до 10-ти лет. На самом деле, он сломал ногу, когда ему было 12, и провёл два месяца в постели - ему оставляли гитару для компании вместо сиделки. Рик учился играть сам, используя свою собственную аппликатуру и позже, с одобрения своей валлийской матери Дэйзи, использовал тот же подход для пианино. Этот метод самообучения и создал уникальный саунд и стиль Рика и, возможно, удержал его от выбора стези профессора в консерватории.

После короткого флирта со скиффлом (музыкальный стиль), Рик поддался влиянию традиционного джаза, играя на тромбоне, саксофоне и пианино. К сожалению, должен сказать, он признался в том, что использовал шляпу котелок как глушилку для тромбона.   Он ходил посмотреть таких деятелей, как Humphrey Lyttelton и Kenny Ball на острове Eel Pie и Cyril Davies, одного из отцов британского ритм энд блюза, выступающего в Railway Tavern в Harrow. Он также ездил автостопом или на велосипеде в Брайтон на уикэнд до того, как в моду вошли мотороллеры и использовал стиль одежды под названием рэйвер (рубашка без воротника, жилет и для полной красы, котелок). Перед поступлением в политех у него был небольшой опыт работы помошника в службе доставки Кодака. Этот рабочий опыт основывался на выслеживании водителей, которые украдкой отправлялись в полдень играть в гольф перед возвращением на склад в 8 часов вечера, чтобы закончить работу и потребовать сверхурочные.
Мои впечатления о Рике в колледже были как о ком-то тихом, сосредоточенном на самом себе, с кругом друзей за пределами политеха. Джон Корп вспоминает, что - "Рик был профессором красивой мужской внешности с длинными, роскошными ресницами, что заставляло тёлок им интересоваться."

В наш первый год учёбы, Рик, Роджер и я оказались в группе, созданной Клайвом Меткалфом (Clive Metcalf), ещё одним студентом политеха, который играл дуэтом с Кейтом Ноблом (Keith Noble), одним из наших приятелей по классу. Я уверен, что Клайв был первоначальным создателем группы: он играл на гитаре немного и потратил много часов на разучивание песен. Остальные были рекрутированы в основном случайно, по принципу "Да, я играл чуток" а не из-за наличия жгучих амбиций. Эта первая группа политеха называлась SIGMA 6 - состояла из Клайва, Кейта Нобла, Роджера, меня и Рика. Сестра Кейта Шейла иногда помогала нам на вокалах. Позиция Рика в группе была слабой, так как у него ещё не было электрических клавишных. Он мог играть, если в заведении было пианино, но маловероятно, что кто-нибудь мог его услышать за барабанами и Vox AC30. Если пианино не было, он грозился принести свой тромбон.




 Группа Sigma 6 - Клайв Меткалф, Шейла Нобл, Кит Нобл, Роджер, я

Подружка Рика, а в последствии жена, Джульетт, была у нас скорее певицей-гостьей с репертуаром из различных блюзовых пьес, включая Summertime и Careless love, которую пела особенно хорошо. Джульетт, которая изучала современные языки в политехе, ушла в Брайтонский университет в конце первого года нашей учёбы в то же время, когда Рик ушёл в Лондонский музыкальный колледж. Однако, к тому времени мы уже достаточно наворочали вместе музыкально, чтобы продолжить нашу дружбу.

Я думаю, что группа стабилизировалась скорее вокруг худших музыкантов, чем лучших. У нас был короткое время действительно способный гитарист (я знаю, он был хорошим, благодаря прекрасному инструменту и подходящему усилителю Vox), но он свалил после пары репетиций. Насколько я помню, мы никогда не пытались формализовать расстановку (кто на чём играет): если вовлечены два гитариста, это просто расширяет репертуар, так как один из них несомненно знает песню, которую остальные не выучили. По этой причине, Роджера назначили ритм гитаристом. Он был понижен в должности до басиста только когда отказался раскошелиться на электрогитару, да и приход Сида Барретта заставил его перейти на более низкую позицию. Как он позже заметил - "Слава Богу, меня не посадили за ударную установку.". Я должен согласиться с этим сентиментом, ведь если бы Роджер стал барабанить, я бы кончил обыкновенным роуди...

Как и у большинства начинающих групп, гораздо больше времени тратилось у нас на разговоры, планирование и обсуждение названий чем на репетиции. Выступления были очень редкими и с большими промежутками между ними. До 1965-го года ни один из наших концертов не был строго коммерческим в смысле, что они организовывались нами или друзьями студентами скорее для частных целей, чем для общественных. Дни рождения, окончание семестров и студенческие танцульки были нормой.   Мы репетировали в чайной комнате в подвале политеха и кроме песен, подходящих для студенческих вечеринок, таких как I'm A Crawling King Snake и номеров Searchers, мы также работали над песнями, написанными одним из друзей Клайва Меткалфа, студентом по имени Кен Чапмен (Ken Chapmen). Кен стал нашим менеджером и автором песен. Он напечатал карточки с предложением наших услуг для вечеринок и во время нашего (к счастью, кратковременного) появления как "TheArchitecturalAbdabs", для большей известности сделал нашу скорее застенчивую фотографию и статью в студенческой газете, в которой мы выражаем нашу преданность ритм-энд-блюзу больше чем року. К сожалению, лирика Кена обычно была недалеко от баллад-с-инновациями со строчками типа "Видел ли ты утреннюю розу?" (положеными на мелодию "К Элизе") и "Mind the gap". Но у него, в конце концов, появилась возможность продемонстрировать их хорошо известному издателю, Джерри Брону (Gerry Bron), который пришёл послушать группу и песни. По такому случаю мы мужественно репетировали, но без особого успеха. Джерри понравились песни больше чем группа (так, во всяком случае, сказал Кен), но даже песни успеха не добились.