Несколько стихотворений Льва Лосева

Вороний кар не только палиндром,
он сам канцероген. Распухла туча,
метастазирует. Кепчонку нахлобуча,
оставив за спиной аэродром,
куда теперь? Податься на вокзал?
Остаться и напиться в ресторане?
Как я сказал... Как кто-то там сказал
в стихах. Как было сказано заранее.
Ведь я уже когда-то написал
о том, как дождь над полем нависал,
о тяжком сне пилота-выпивохи.
В другой стране, в совсем другой эпохе.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
А может, ничего? Закрыть глаза
и к алтарю приткнуться, аки агнец?
Вороны прячутся. Врывается гроза
и подтверждает мрачный их диагноз.
 
***
 
...и мимо базара, где вниз головой
из рук у татар
выскальзывал бьющийся, мокрый, живой,
блестящий товар.
Тяжелая рыба лежала, дыша,
и грек, сухожил,
мгновенным, блестящим движеньем ножа
ее потрошил.
 
И день разгорался - с грехом пополам.
И стал он палящ.
Курортная шатия белых панам
тащилась на пляж.
И первый уже пузырился и зрел
в жиру чебурек,
и первый уже с вожделеньем смотрел
на жир человек...
 
Потом она долго сидела одна
в приемной врача.
И кожа дивана была холодна,
ее – горяча,
клеенка – блестяща, боль – тонко-остра,
мгновенен – туман.
Был врач из евреев, из русских сестра.
 
Толпа из армян,
из турок, фотографов, нэпманш-мамаш,
папашек, шпаны.
Загар бронзовел из рубашек-апаш,
белели штаны.
Толкали, глазели, хватали рукой,
орали: "Постой!
Эй, девушка, слушай, красивый такой,
такой молодой!"
 
Толчками из памяти нехотя, но
день вышел, тяжел,
и в Черное море на черное дно
без всплеска ушел.
Как вата склубилась вечерняя мгла
и сдвинулась с гор,
но тонко закатная кровь протекла
струей на Босфор,
на хищную Яффу, на дымный Пирей,
на злачный Марсель.
Блестящих созвездий и мокрых морей
неслась карусель.
На гнутом дельфине – с волны на волну –
сквозь мрак и луну,
невидимый мальчик дул в раковину.
Дул в раковину.
 
***
 
Где воздух "розоват от черепицы",
где львы крылаты, между тем как птицы
предпочитают по брусчатке пьяццы,
как немцы иль японцы, выступать;
где кошки могут плавать, стены плакать,
где солнце, золота с утра наляпать
успев и окунув в лагуну локоть
луча, решает, что пора купать, -
ты там застрял, остался, растворился,
перед кофейней в кресле развалился
и затянулся, замер, раздвоился,
уплыл колечком дыма, и - вообще
поди поймай, когда ты там повсюду -
то звонко тронешь чайную посуду
церквей, то ветром пробежишь по саду,
невозвращенец, человек в плаще,
зека в побеге, выход в зазеркалье
нашел - пускай хватаются за колья, -
исчез на перекрестке параллелей,
не оставляя на воде следа,
там обернулся ты буксиром утлым,
туч перламутром над каналом мутным,
кофейным запахом воскресным утром,
где воскресенье завтра и всегда.
 
***
 
С Уфляндом в Сан-Франциско
сижу в ресторане "Верфь",
Предо мной на тарелке червь,
розовый, как сосиска.
 
Я не знаю, как съесть червя.
 
Ему голову оторвя?
или, верней, оторвав?
засучив рукав?
 
с вилкой выскочив из-за угла?
приговаривая: "Была
не была!"? посолив?
постным маслом полив? попЕрчив?
 
Я растерян.
Уфлянд стыдлив.
Червь доверчив.
 
***
 
Мне приснилaсь квартира окном на дворец и Неву,
на иглу золотую, что присниться могла б наркоману.
Мне сначала приснилось: я в этой квартире живу.
Но потом мне приснилось, что мне это не по карману.
 
Мне приснилось (со злобой), что здесь будет жить
вор-чиновник, придворная чeлядь, бандитская нелюдь
иль попсовая тварь. Мне приснилось: пора уходить.
Но потом мне приснилось, что можно ведь сон переделать.
 
И тогда в этом сне я снова протопал к окну
и увидел внизу облака, купола золотые и шпили,
и тогда в этом сне мне приснилось, что здесь и усну,
потому что так высоко, а лифта еще не пустили.
 
***
 
Столь ржав в крапиве старый таз,
что ты зажмуриваешь глаз,
столь рыж.
Ты ежишься внутри плаща,
а с неба дождь ползет, луща
толь крыш
отсутствующих.
 
Сквозь окно,
которого здесь нет давно,
узрим
прямоугольное пятно
там, где висело полотно
"Гольфстрим".
Там шлюпки вздыблена корма,
там двум матросам задарма
конец.
 
И, если глаз не поднимать,
увидишь: обнимает мать
отец.
 
Вот он махнул тебе рукой
пустой, неясной, никакой...
 
Притырь
сворованный у смерти миг.
Дождь капает за воротник.
Пустырь.
 
***
 
Первый снег, как в замедленной съёмке,
На Сокольники падал, пока,
Сквозь очки озирая потёмки,
Возвращался юннат из кружка.
 
По средам под семейным нажимом
Он к науке питал интерес,
Заодно-де снимая режимом
Переходного возраста стресс.
 
Двор сиял, как промытое фото.
Веренице халуп и больниц
Сообщилось серьёзное что-то —
Белый верх, так сказать, чёрный низ.
 
И блистали столетние липы
Невозможной такой красотой.
Здесь теперь обретаются VIP-ы,
А была — слобода слободой.
 
И юннат был мечтательным малым —
Слава, праздность, любовь и т.п.
Он сказал себе: “Что как тебе
Стать писателем?” Вот он и стал им.
 
***
 
Я помню: в попурри из старых драм,
производя ужасный тарарам,
по сцене прыгал Папазян Ваграм,
летели брызги, хрип, вставные зубы.
Я помню: в тесном зале МВД
стоял великий Юрьев в позе де
Позы - по пояс в смерти, как в воде,
и плакали в партере мужелюбы.
 
За выслугою лет, ей-ей, простишь
любую пошлость. Превратясь в пастиш,
сюжет, глядишь, уже не так бесстыж,
и сантимент приобретает цену.
...Для вящей драматичности конца
в подсветку подбавлялась зеленца,
и в роли разнесчастного отца
Амвросий Бучма выходил на сцену.
 
Я тщился в горле проглотить комок,
и не один платок вокруг намок.
А собственно, что Бучма сделать мог –
зал потрясти метаньем оголтелым?
исторгнуть вой? задергать головой?
или, напротив, стыть, как неживой,
нас поражая маской меловой?
Нет, ничего он этого не делал.
 
Он обернулся к публике спиной,
и зал вдруг поперхнулся тишиной,
и было только видно, как одной
лопаткой чуть подрагивает Бучма.
И на минуту обмирал народ.
Ах, принимая душу в оборот,
нас силой суггестивности берет
минимализм, коль говорить научно.
 
Всем, кто там был, не позабыть никак
потертый фрак, зеленоватый мрак
и как он вдруг напрягся и обмяк,
и серые кудельки вроде пакли.
Но бес театра мне сумел шепнуть,
что надо расстараться как-нибудь
из-за кулис хотя б разок взглянуть
на сей трагический момент в спектакле.
 
С меня бутылку взял хохол-помреж,
провел меня, шепнув: "Ну, ты помрэшь", –
за сцену. Я застал кулис промеж
всю труппу – от кассира до гримера.
И вот мы слышим – замирает зал –
Амвросий залу спину показал,
а нам лицо. И губы облизал.
Скосил глаза. И тут пошла умора!
 
В то время как, трагически черна,
гипнотизировала зал спина
и в зале трепетала тишина,
он для своих коронный номер выдал:
закатывал глаза, пыхтел, вздыхал,
и даже ухом, кажется, махал,
и быстро в губы языком пихал –
я ничего похабнее не видел.
 
И страшно было видеть, и смешно
на фоне зала эту рожу, но
за этой рожей, вроде Мажино,
должна быть линия! - меж нею и затылком.
Но не видать ни линии, ни шва.
И вряд ли в туше есть душа жива.
Я разлюбил театр и едва ли
не себя в своем усердье пылком.
 
Нет, мне не жаль теперь, что было жаль
мне старика, что гений – это шваль.
Я не Крылов, мне не нужна мораль.
Я думаю, что думать можно всяко
о мастерах искусств и в их числе
актерах. Их ужасном ремесле.
Их тренировке. О добре и эле.
О нравственности. О природе знака.