Федерико Гарсиа Лорка

Федерико Гарсиа Лорка

Испанский поэт, драматург. Родился 5 июня 1898 в местечке Фуэнтевакеросе (Fuentevaqueros - Пастуший Ключ), недалеко от Гранады. В 1909 году семья переезжает в Гранаду, а Федерико поступает в школу. 1914 году - Гарсиа Лорка поступает в университет Гранады на факультет филологии, философии и права. 1917 - выходит первая публикация (эссе к столетию Соррильи), а в 1918 - первая книга, в 1921 - первый сборник стихов. 1929 - 1930 - поездки в США и на Кубу

. После провозглашения республики (1931) Гарсиа Лорка примкнул к передовой части испанских писателей. 1931 - 1933 - возглавил передвижной студенческий театр "Ла Баррака", ставивший пьесы испанских классиков. В деревнях и небольших селениях театр давал представления на площадях и просто на улицах. В сентябре 1933 Гарсиа Лорка покидает Испанию, и начинаются гастроли по Латинской Америке. 1934 - возвращается в Испанию. 19 (по другим сведениям - 20) августа 1936, близ Гранады был расстрелян фашистами.

 

 

ЕСЛИ Б МОГ ПО ЛУНЕ ГАДАТЬ Я

 

        Я твое повторяю имя

        по ночам во тьме молчаливой,

        когда собираются звезды

        к лунному водопою

        и смутные листья дремлют,

        свесившись над тропою.

        И кажусь я себе в эту пору

        пустотою из звуков и боли,

        обезумевшими часами,

        что о прошлом поют поневоле.

 

        Я твое повторяю имя

        этой ночью во тьме молчаливой,

        и звучит оно так отдаленно,

        как еще никогда не звучало.

        Это имя дальше, чем звезды,

        и печальней, чем дождь усталый.

 

        Полюблю ли тебя я снова,

        как любить я умел когда-то?

        Разве сердце мое виновато?

        И какою любовь моя станет,

        когда белый туман растает?

        Будет тихой и светлой?

        Не знаю.

        Если б мог по луне гадать я,

        как ромашку, ее обрывая!

 

НЕВЕРНАЯ ЖЕНА
        И в полночь на край долины
        увел я жену чужую,
        а думал - она невинна...

          То было ночью Сант-Яго,
        и, словно сговору рады,
        в округе огни погасли
        и замерцали цикады.

        Я сонных грудей коснулся,
        последний проулок минув,
        и жарко они раскрылись
        кистями ночных жасминов.  
       А юбки, шурша крахмалом,
        в ушах у меня дрожали,   
      как шелковые завесы,   
      раскромсанные ножами.

        Врастая в безлунный сумрак,
        ворчали деревья глухо,
        и дальним собачьим лаем  
       за нами гналась округа...  
        За голубой ежевикой  
       у тростникового плеса    
     я в белый песок впечатал  
       ее смоляные косы.  
       Я сдернул шелковый галстук.
        Она наряд разбросала.
        Я снял ремень с кобурою,
        она - четыре корсажа.
        Ее жасминная кожа
        светилась жемчугом теплым,
        нежнее лунного света,
        когда скользит он по стеклам.
        А бедра ее метались,    
     как пойманные форели,   
      то лунным холодом стыли,
        то белым огнем горели.
        И лучшей в мире дорогой   
      до первой утренней птицы
        меня этой ночью мчала
        атласная кобылица...  

        Тому, кто слывет мужчиной,
        нескромничать не пристало,
        и я повторять не стану  
       слова, что она шептала.  
       В песчинках и поцелуях   
      она ушла на рассвете.  
       Кинжалы трефовых лилий  
       вдогонку рубили ветер.  

        Я вел себя так, как должно,  
       цыган до смертного часа.
        Я дал ей ларец на память
        и больше не стал встречаться,   
      запомнив обман той ночи
        у края речной долины,-   
      она ведь была замужней,  
       а мне клялась, что невинна.

 

СОНЕТ
        Я боюсь потерять это светлое чудо,
        что в глазах твоих влажных застыло в молчанье,
        я боюсь этой ночи, в которой не буду
        прикасаться лицом к твоей розе дыханья.  

        Я боюсь, что ветвей моих мертвая груда
        устилать этот берег таинственный станет;
        я носить не хочу за собою повсюду
        те плоды, где укроются черви страданья.

          Если клад мой заветный взяла ты с собою,
        если ты моя боль, что пощады не просит,   
      если даже совсем ничего я не стою, -    

       пусть последний мой колос утрата не скосит  
       и пусть будет поток твой усыпан листвою,
        что роняет моя уходящая осень.