Кровь убитых откачивали насосом

Сталинские репрессии в наши дни напоминают затихающее эхо. Уходят друг за другом в небытие и палачи, и их жертвы. И если история довольно подробно отследила жизненный путь репрессированных людей, то об их карателях неизвестно почти ничего. А ведь они жили все эти годы как «нормальные люди». Женились, рожали детей, уходили на пенсию, нянчили внуков… Но были и случаи, когда судьба воздавала им при жизни — полным одиночеством, болезнями, позорной смертью. Коренной петербуржец, блокадник Эдуард Гебель, стал невольным свидетелем того, как закончилась жизнь майора НКВД Андрея Яковлева, возглавлявшего расстрельную команду в 1937 году. Многие помнят Яковлева по программе «Пятое колесо», в которой впервые было рассказано о массовых казнях в Большом доме. Но, по словам Гебеля, многое осталось за кадром. Все, что не вошло в передачу, Эдуард Брунович описал в своем дневнике. Эту потрепанную коричневую тетрадку он принес в редакцию «МК» в Питере».

«Кровь убитых откачивали насосом»

Расстрельный конвейер

Эдуард Гебель познакомился с Андреем Яковлевым в начале 60-х годов.

— Мы работали вместе в одном научном институте, — рассказывает Эдуард Гебель. — Как-то разговорились в курилке, и я узнал, что он майор НКВД в отставке. Служил в Большом доме на Литейном в 30-е годы. Тут уж я вцепился в него, как клещ. У меня был репрессирован отец. Мы с матерью еле выжили. Эта тема для меня всегда была важной.

Уже потом Гебель запишет в коричневой тетрадке в клетку краткую биографию своего знакомого. «Андрей Иванович Яковлев родился в Кисловодске в 1909 году. Начинал карьеру в ОГПУ-НКВД на Литейном проспекте в 1932 году. Числился он оружейником. После войны боролся в Прибалтике с лесными братьями».

О том, что происходило в Большом доме в 1937–38 годах, Яковлев до встречи с Гебелем никому не рассказывал. Но вовсе не потому, что было ему стыдно или страшно — просто никто не интересовался.

— Он отвечал на мои вопросы охотно, вспоминал детали, — говорит Гебель.

По словам самого Яковлева, «суточная норма» была 300–400 расстрелов. «Воронки» въезжали во двор Большого дома с улицы Войнова (сейчас улица Шпалерная. — Прим. авт.). Выгружали людей и загоняли их в лифт. Затем опускали в подвальное помещение. Лифт был большой, поделенный на несколько секций. Всего в нем помещалось человек 30. Загородки опускали и тут же расстреливали людей, как какую-то скотину. Поддоны споласкивали от крови водой из шланга — для новой «порции». И так беспрерывно — всю ночь.

Гебель записывал за Яковлевым каждое слово. Вот лишь несколько характерных цитат из его дневника:

«Погрузка и разгрузка тел происходила с помощью вил».

«Убитым распарывали рты, выбивали золотые зубы, снимали кольца с пальцев».

«Уничтожение трупов зависело от времени года. Зимой их вывозили на лед и сжигали».

«В районе Ржевки и Лисьего Носа тела закапывали, а потом вновь выкапывали. Затем сжигали».

«Пепел хоронили под слоем почвы, сверху маскируя дерном».

«Трупы разрезали и сбрасывали в воду».

«Откачивали кровь из ямы насосом».

Составитель и редактор «Ленинградского мартиролога» Анатолий Разумов говорит, что самым кровавым в 1937 году оказалось 8 декабря. Только в этот день были казнены 910 человек.

Как рассказывал Яковлев, прямо во внутреннем дворе Большого дома была оборудована специальная площадка для расстрела заключенных по приговору «чрезвычайных троек». Оттуда была проложена канализационная труба до Невы, по которой стекала кровь. В годы перестройки некоторые ленинградцы, потерявшие своих близких и не знавшие место их захоронения, в поминальные дни опускали в Неву недалеко от Литейного моста венки — туда, где раньше находилась сточная труба.

— Я помню эту деревянную пристань у Литейного моста, — говорит Эдуард Гебель. — В домике дежурили сотрудники НКВД. Дозорный не разрешал прохожим даже стоять на этом месте. Помню, что там было очень много рыбы, видимо, она шла на кровь.

Трупы топили в Ладоге. Использовать как погребальную могилу Финский залив чекисты опасались. Тела могли всплыть за границей, а лишний шум был ни к чему.

Палача убила свобода слова

— Яковлев, как оружейник, выдавал не только оружие, но и патроны к нему, — поясняет Эдуард Гебель. — Он не имел права считать их количество, давал просто пачками. Списывал излишки либо на пристрелку, либо на учебную стрельбу.

Яковлев признавался, как выдавал сотрудникам спирт. Стрелки не «просыхали». Одни потом кончали жизнь самоубийством. Другие сходили с ума.

Он хранил эту информацию долгие годы. Пока в конце 80-х годов в стране и на телевидении в частности не началась гласность. Эдуард Брунович позвонил в редакцию легендарной программы «Пятое колесо» и рассказал об Андрее Яковлеве.

— Я сам поехал к нему домой просить, чтобы тот снялся в телепередаче, — рассказывает Гебель. — Надо сказать, уговаривать его не пришлось. Вытащив Яковлева на передачу, я страшно отомстил за смерть своего отца.

Перед телекамерой Андрей Яковлев неожиданно для всех «раскрылся», с ошеломляющей откровенностью поведав и о «переработке», когда за ночь убивали до 800 человек, и о своем личном участии в массовых расстрелах. Как выстрелил в человека несколько раз, но тот устоял на ногах, и пришлось толкнуть его в спину, чтобы он упал… Как производил контрольные выстрелы в голову расстрелянных, которые подавали признаки жизни.

Программа стала для многих ленинградцев настоящим шоком.

Андрей Яковлев долгие годы жил в коммунальной квартире недалеко от Таврического сада. Совершенно один — без жены и детей. Соседи даже не подозревали в тихом вежливом соседе бывшего палача. Но после выхода передачи в эфир Яковлев перестал покидать свою комнату. Отказывался от еды.

Впервые передача с интервью с ним вышла 3 июля 1989 года, потом ее повторяли еще несколько раз. А уже 15 августа Яковлев скончался, не выдержав сильнейшего нервного напряжения.

— Он страшно испугался, поняв, какие страшные вещи рассказал всему городу, — говорит Эдуард Гебель. — Яковлев все думал, что его выследят и прикончат.

Ирина Николаева

Фото Замира Усманова

Опустившийся генерал

Судьба свела Эдуарда Гебеля и с генерал-лейтенантом НКВД Александром Быстровым (начальником Управления контрразведки «СМЕРШ» Ленинградского фронта). В 60-е годы они жили в одном доме № 35 в Басковом переулке.

— Однажды раздается звонок в дверь, открываю, стоит какой-то ханыга, — вспоминает Эдуард Гебель. — Просит 15 копеек. Я ему дал, конечно. Так он повадился ко мне ходить, «стрелял» обычно мелочь. А потом я с удивлением узнал, что это бывший генерал Быстров. Оказалось, он спился, жена его выгнала из дома.

Генерал, как выяснилось, также стал жертвой репрессий, превратившись в одного из обвиняемых по известному «Ленинградскому делу», когда посадили или расстреляли две тысячи ленинградских партийных работников.

Александр Быстров, по словам Гебеля, в конце жизни фактически побирался.

— Одно время он работал в Военно-медицинской академии имени Кирова, — говорит Гебель. — То ли лаборантом, то ли уборщиком.

Кстати

До сих пор не обнародован список исполнителей ленинградских расстрелов. Главная военная прокуратура России наложила на эти имена гриф «Совершенно секретно».

А в Петербурге до сих пор существует улица Петра Смородина (в районе Охты) — одного из тех, кто подписывал расстрельные списки. В 1937–38 годах он входил в состав «тройки», выносившей смертные приговоры. Кроме названной в его честь улицы, в Петербурге также установлена мемориальная доска на доме № 57 на Большом проспекте Петроградской стороны, где жил Смородин.

Братская могила

Самое большое место захоронения в Петербурге расстрелянных заключенных — это Левашовская пустошь. По информации члена группы «Поиск» Валентина Муравского, тех, кого расстреливали в подвалах Большого дома, на грузовиках привозили в Левашово — на пустырь площадью примерно 11,5 гектара. Там выкапывали ямы, траншеи, рвы. Застреленных людей клали рядами. Друг на друга. Здесь похоронено более 20 тысяч человек.