В те давние славные времена, когда Россия была забытой Богом мелкой аграрной страной, которую в Европе и на картах-то не каждый раз прорисовывали, правил нашей великой державой грозный царь Василий Иванович со своим адъютантом Петькой. Уж тридцать лет прошло, как супругу свою, Марью Петровну, отправил Государь в Суздальский Покровский монастырь, но так как бывшая государыня отличилась там самыми гнусными непотребностями, перевели ее подальше – в Успенскую обитель, что стоит еще и поныне в Смоленской земле на высоком берегу Днепра у самой польской границы.
Однако царь, несмотря на то, что был еще молод душой и крепок телом, вторично жениться не стал, храня верность бывшей супруге, а жил с одною девицею просто так, не обременяя ее красоту брачными узами. Царствующим особам еще и не то позволительно, и не нам с вами их осуждать. Ведь чему учит нас Святое Писание? Возьмите, хотя бы, Иоанна Предтечу. Умен был, красноречив, талантлив, харизматичен. Царица его любила, царь уважал, дочка царицына, Саломея Филипповна, души в нем не чаяла. А как только начал соваться в семейные дела августейших особ, так своей умной, красноречивой, талантливой и харизматической головы сразу-то и лишился.
Была у нашего Государя дочь – Евдокия Васильевна. Круглолица, румяна, дородна – прямо как с картин Петра Палыча Рубенса – художник был когда-то такой, из Фландрии – тогдашней Гишпанской провинции. Приезжал и он к нам в Москву с дипломатической миссией. Начал, было, с царевны портрет рисовать, но не понравился ей ни он сам, ни портрет им нарисованный. Весу, говорят, целый пуд ей прибавил, да еще нарисовал ее без всякого одеяния, так что картину и выставлять было стыдно. Портрет этот она велела в уборной повесить, а всё творчество этого живописца сплошным пережитком маньеризма обозвала.
Но был у нашей царевны один мелкий изъян. Не изъян даже, а так – легкая девиация. Выражалась эта девиация в том, что страдала Евдокия Васильевна, как называли это тогдашние доктора, меланхолией. Сидит она с утра до вечера в душном тереме, подбородок ладонью подопрет, мизинец в нос на вершок засунет, и так грустит, что посмотришь бывало на нее – самому тошно становится. Пробовали ее, конечно, развеселить – дур ряженых нанимали, баб бородатых, шутов гороховых, уродцев таких, что от одного виду их со смеху падаешь. Ничего не помогало. Увидит она такого шута, возьмет ночную вазу свою, да как плеснет в него нечистотами. Челядь придворная со смеху по полу катается, а ей хоть бы что – сидит, потеет в собольих мехах. За эту самую меланхолию народ наш прозвал Евдокию Несмеяной, и так это прозвище к ней присосалось, что порой иные историки так ее Несмеяной Васильевной и величают. Конечно, время ведь тогда смутное было, поэтому они его смутно помнят.
Доктора, конечно, Государя нашего успокаивали – пройдет, говорили, с возрастом. Возраст-то проходил, а меланхолия вместе с ним проходить и не думала.
По той же самой причине никто из принцев тогдашних брать Несмеяну в жены не хотел – своих принцесс в Европе хватало. Лишь Гамлет Гамлеттыч, принц датский, однажды посватался, но сам он страдал тем же, чем и Несмеяна, да еще вдобавок тромбофлебитом и манией преследования. Государь же, начитавшись в свое время по молодости лет трудов древнего философа Климова, решил, что принц этот – явный дегенерат, и отказали ему.
Однако недуг принца оказался заразным, и с тех пор, как он уехал обратно в свой Эльсинор, с уст придворных сама по себе стала вдруг слетать фраза «At være eller ikke at være». А что отворять или отваривать принц собирался, придворные так и не поняли, только повторяли как куклы заводные.
Долго царь думал, как ему поступить. Не за Петьку ж ее выдавать. Он хоть и адъютант царский, и происходит из знатной хвамилии, но как был дураком, так дураком и остался – ни погоны, ни аксельбанты ума ему не прибавили, только к дури его еще и гонор непомерный добавился.
И вот однажды, когда Василию это всё надоело, он решил объявить указ, что сделает наследником и зятем того, кто Несмеяну рассмешит. Взобрался на трибуну Мавзолея и выступил с этим указом по радио, а все агентства телеграфные пресс-релиз получили, и на весь свет эту новость растелеграфили.

                                                                                          * * *

А в те же самые времена в двадцати верстах от Москвы стояла на Калужской дороге деревушка под названием Коньково. Кто был этот Коньков, в деревне не ведали, а болтали лишь про то, что раньше сей населенный пункт назывался Ханькоу. Говаривали также, что первыми его насельниками были китайцы, родом своим происходящие из одноименного китайского городка, которые раньше жили в Китай-городе, называвшемся в стародавние времена Чайна-тауном или 唐人街 по-китайски. Но после того как царь Симеон выслал из Москвы всех китайцев, они, чтобы далеко не ходить, основали под Москвою сельцо и дали ему название своего родного китайского городка 汉口. И хотя в самом Китае Ханькоу уже не существует – слилось оно с Учаном и Ханьяном в одну большую Ухань – память о том городке живет теперь на русской земле.
Дорогу Калужскую старики тоже иной раз по старой памяти называли Профсоюзной, но в какой-такой Профсоюз она раньше вела, опять же никто не ведал. Дорога эта когда-то была концом Муравского шляха. По этой степной тропе, скрытой с обеих сторон высокой травой, ходили на Москву полчища степняков, сжигая на обратном пути деревни и села и угоняя в плен население тогдашней Московии. Так было до тех пор, пока на речке Оке, невдалеке от впадения в нее реки Угры не построили город-крепость с рыбьим названием Калуга. Почему ее так назвали? Не знаю. Ни в Оке, ни в Угре калуги не водится. В Угре водятся угри, а в оке – окуни, потому ее Окой и зовут, а Угру – Угрою. Но несмотря на то, что калуги под Калугой не водятся, стала Калуга надежной преградой на пути крымцев.
Нельзя, конечно, сказать, что набеги после этого прекратились – крымчаки стали сворачивать с Муравского шляха на Изюмский, а с него на Ногайский и приходили грабить Московию уже по другой дороге – по Рязанской. Но тот отрезок Муравского шляха, что шел от Москвы до Калуги стал безопаснее и получил название Калужской дороги.
В этой самой деревне и жил тот самый Емеля, о котором я и хочу вам сейчас рассказать.
Емеля был младшим ребенком в семье, и потому, когда была большая война с Крымским ханством, на фронт он не попал, а отец и двое старших братьев пропали на той войне без вести. С тех пор остался Емеля у матери один, и жили они с матерью в доме с прохудившейся крышей и сорванной ветром антенной. И, хотя исполнилось Емеле полных шестнадцать лет, не был он до сих пор женат. За что его Емелей прозвали, за давностью лет теперь никто уже и не помнит. Одни говорят за то, что всё он умел, другие же утверждают, что за то, что всех он имел, в переносном, конечно, смысле.
С образованием Емеле повезло мало. Раньше, при старом-то настоятеле Троицкого собора, была в селе приходская школа, но когда в приход был назначен отец Герасим, школу эту закрыли: нечего, мол, грамотность разводить, а то еще дарвинов всяких поначитаются, залезут на деревья как обезьяны и будут таким путем от работы отлынивать.
Хотел отец Емелю в Зюзинскую волостную школу послать, но тамошние школьные учителя, а особенно школьныя учительныцы, вечно были пьяны в самую зюзю. А что тут удивляться? В Зюзине все такие – за это оно Зюзиным-то и зовется.
И вот однажды хмурым февральским утром, когда у матери иссякли всякие надежды дождаться мужа и старших сыновей, пришлось ей послать за водой непутёвого Емелю.
Слез Емеля с печи, натянул потертые джинсы, и, шелестя по мокрому снегу промокающими лаптями, нехотя побрел к замерзшей реке, пиная по дороге пустую пепси-кольную банку. Пройдя мимо заколоченной школы, Емеля спустился к реке, и, выйдя на ее середину, там, где лёд потоньше, достал из кармана гексолитовую шашку. Где он ее взял? Да сам же и выплавил из тротила и гексогена. Гексоген он в развалинах Мосрентгена находил. А тротил выплавлял из неразорвавшихся татарских снарядов, которых много понаоставалось во времен последней войны.
Запалил он от своей беломорины огнепроводный шнур и забросил шашку подальше на лёд. Взрыв громыхнул на всю округу и, и вороны, до этого мирно куковавшие на ветвях, взлетели с деревьев и громко раскудахтались. Говорят, что раньше вороны лишь каркали, предвещая своим карканьем снежную погоду, но то ли от окружающей среды, то ли от черного вторника стали они куковать, лаять, кудахтать, а порой и ругаться матом.
Подойдя к образованной взрывом проруби, Емеля опустил в нее ведро, и, зачерпнув воду, поставил его рядом на лёд. Опустил он в прорубь и второе ведро, и тут заметил в ведре оглушенную взрывом щучку пятивершковой длины и весом около двух фунтов.
«Ништяк! – подумал Емеля. – Из этой рыбешки отличный гефильте фиш получится!».
То ли Емеля эти слова вслух произнес, то ли рыбёшка это телепатическими способностями обладала, то ли просто догадалась, что Емеля с ней сделать собирается, но едва Емеля это подумал, как щучка завопила нечеловеческим голосом: «Ты вчера в кабаке поди все остатки совести пропил? Как же это можно меня-то фаршировать? Я уже тебя и наградить собралась, а ты ишь что удумал!».
Задумался Емеля, с чего это вдруг щуки разговорились, но так и не найдя этому факту научного объяснения, решил, что такая мутация стала результатом кислотного дождя, прошедшего позатой осенью накануне Покрова Пресвятой Богородицы.
Ох, и натворил же бед этот дождь! От Фроловой коровы бык родил трехголового теленка.
А еще отец Герасим на проповеди сказывал, что по ночам над колокольней Змiй Горыныч начал летать. Хотя это уже, наверное, был вовсе не Змiй Горыныч, а Змiй Горючий, ну зеленый который.
Как бы то ни было, говорение щуки Емелю разочаровало – есть говорящих животных в селе считалось плохою приметою. Всё началось с того, как ныне покойный Федул съел говорящего рака – вскоре он заболел раком, а потом раком и помер. Да и вообще, если щука матери расскажет, что вчера я в кабак заходил, она мне денег давать вообще перестанет. И так под ларьками да палатками монеты собирать приходится, а теперь даже на пиво не будет хватать. И на «Беломор» тоже. Подумав это, Емеля вынул из кармана папиросную пачку, на лицевой стороне которой был изображен богатырь Беломор, моющий сапоги в волнах Белого моря. Вернуть выход России к Белому морю было навязчивой мечтой последних трех российских царей, но даже великий и грозный царь Симеон – дед нынешнего Василия – не смог продвинуться дальше Вологды – стрельцы взбунтовались, хотели, чтобы им к жалованию северный коэффициент понадбавили. Казна из-за войны к тому времени уже опустела, и пришлось Государю от этой идеи отказаться.
То ли дело было в двадцать первом столетии – и к Белому морю Россия выходила, и к Черному даже. Тогда, наверное, не «Беломор», а «Черномор» курили. Да и говорящих зверей в природе не наблюдалось. Говорят, в те времена под землею поезда ездили, и можно было из Конькова до Калужской заставы за час добираться. А нынче, чтобы в Москву к обеду попасть, нужно затемно выезжать.
«Пёс с ней, с этой щукой!» – подумал про себя Емеля и, выпустив в прорубь рыбу-мутанта, брезгливо вытер руку о снег.
Взяв в руки полные ведра, Емеля направился к дому, но вдруг услышал за спиной рыбий голос:
– Эй, дурень, про награду-то забыл?
– Какую-такую награду? – удивился Емеля.
– Захочешь если, чтобы исполнилось какое-либо твое желание, достаточно тебе будет произнести: «по сучьему, то есть, тьфу, по щучьему велению», и то, что ты пожелаешь, то мгновенно исполнится, естественно, в пределах разумного.
– А где эти пределы проходят? – переспросил Емеля.
– Ну, как сказать, – задумалась щука и, почесав затылок плавником, произнесла: – папой римским я тебя, конечно, сделать не смогу, а вот председателем – это всегда пожалуйста.
– Очень мне это надо, чтоб меня каждую неделю в райкоме отчитывали за невыполнение плана.
– А ты скажешь «по щучьему велению», и план выполнится. Это тоже в моих силах. А хочешь, я тебя полковником сделаю. Могу даже сделать тебя Героем России, правда, посмертно.
– Не-е, полковником тоже быть не хочу. Очень мне надо, чтоб меня в штабе каждую неделю отчитывали за недостатки в боевой и политической подготовке.
– А ты скажешь «по щучьему велению», и все недостатки сами собой устраняться. А хочешь, я тебя сделаю этим, как его… Да, что я тебе предлагаю? Скажешь «по щучьему велению», и сам станешь кем захочешь.
– Честно говоря, никем я быть не хочу. Хочу всю жизнь на печи сидеть, в ГТА играть. И чтоб ведра сами домой воду таскали.
– Вот и попробуй! – промолвила щучка.
– Попробуем, – ответил Емеля и произнес: «По щучьему велению!».
Ведра, которые до этого мирно стояли с обеих сторон от Емелиных ног, неожиданно качнулись и, переваливаясь с боку на бок, двинулись в сторону дома.
Придя домой, вёдра запрыгнули на лавку и замерли, ни капли не пролив. В тот же миг мать вылезла из погреба и увидав, вернувшегося Емелю, произнесла:
– Ну что, вернулся? Вот, молодец! Можешь ведь работать, когда захочешь. Съезди-ка теперь за дровами. А то печку топить уже нечем.
«Легко сказать, съезди, – подумал про себя Емеля, – лошадь еще прошлою зимой сдохла, а новую до сих пор купить не на что. Опять к председателю переться, кобылу для поездки выпрашивать. С другой стороны, председатель обязан помогать населению: кому трактором огород вспахать, кому рубероид для крыши выделить. На то он над нами партией и поставлен. Но наш-то ни шиша не помогает, только трудодни считает, да продналог требует».
Емеля с самой весны был с председателем в ссоре. Когда в апреле по инициативе Центрального Комитета ВВП – Всероссийской Верноподданнической Партии – был устроен очередной верноподданнический субботник, Емеля на него идти отказался, сославшись на четвертую заповедь декалога «асерет-а-диброт». Написано ведь в Писании: «Помни день субботний, чтобы святить его, не делай в оный никакого дела». Однако председатель Писания не читал, и объявил Емеле выговор, а Емеля за это написал на заборе «Притсидатиль нашъ – казёлъ», и хотя подпись свою он под этой надписью и не поставил, все сразу догадались, кто это мог написать.
По этим самым причинам идти к председателю за лошадью Емеле не хотелось, и тут он вспомнил про щучье веление. Выйдя во двор, Емеля погрузил багажник ржавых саней пилу и топор и, сев за руль, произнес: «По щучьему велению!». Сани резко рванули с места и, протаранив закрытые ворота, выехали на деревенскую улицу. Обогнав еле плетущийся паровой трактор, Емеля выехал на обледенелое шоссе и во весь опор помчался к лесу. Увидев мчащегося без лошади односельчанина, селяне показывали пальцем и крутили у виска.
Лишь один отец Герасим, который в ту минуту шагал в поддатом настроении с утренней литургии, ни у виска не покрутил, ни пальцем не показал. Не положено рукоположенным таким рукоблудием заниматься – ни у виска крутить, ни кукиши показывать, ни средний палец оттопыривать. Он просто подошел к сидящим на лавочке старушкам, горько присвистнул и произнес:
– Дык-эдак, он на всю нашу волость беду-то накликает. Вон, прошлым летом в Чесменке один тамошний ведьмак-террорист тоже вот-так-вота без лошади в тарантасе поехал по какому-то, говорят, сучьему велению. Так вслед за этим в Сукином болоте какой-то древний ящер пробудился и давай девок таскать. А потом во всей их деревне в августе холода наступили и вся капуста померзла.
Услышав это, бабки запричитали и заохали.
Тем временем Емеля мчался к тому самому логу, в котором рубил дрова еще его прадед. Прадед его был первым в роду, кто пересел с машины на лошадь в тот печально памятный год, когда в конце столетнего междуцарствия в мире закончилась нефть. Когда школа еще работала, был среди учебных предметов предмет хистории или, по-русски говоря, прошловедения. Учитель-прошловед приезжал два раза в неделю из Зюзина и, отхлебнув для развязки языка из дорожной фляжки, рассказывал детям про те сказочные времена, когда целых сто лет Россия прожила без царей. В те давние времена лошадей почти не было – не нужны они были вовсе, так как все ездили на самоходных телегах – в них заливали горючую жидкость, но не самогон, а ту, что из нефти гнали. Страшно чадили тогда эти телеги, и в воздухе стоял смрадный дым. От этого до сих пор дожди кислотные выпадают, а от них уроды рождаются, да рыбы разговаривают.
Но в один прекрасный день нефть кончилась, и в те самоходные телеги стали впрягать лошадей и ездить по-человечески. Такой была и телега прадеда. Летом она ездила на деревянных колесах – гуттаперчевые давно износились, а зимой ее, поддомкратив, пересаживали на полозья, и получались отличные сани.
Думая это, Емеля пересек по льду замерзшую речку Чертановку и въехал в дремучий Битцевский лес. Распахнув багажник, он снова произнес ту же самую фразу, и топор с пилою сами начали лесозаготовку, а джутовый баул сшитый матерью из китайского мешка, начал носиться по лесу и сам собирать в себя пустые бутылки.
Набрав полный багажник дров, и привязав к верхней решетке пару дополнительных вязанок, Емеля отправился в обратный путь и вскоре по бывшей улице Островитянова добрался до Старой Профсоюзной дороги. Заснеженные ветви деревьев загораживали обзор, но Емеля и не думал притормаживать.
Он, конечно же, знал, что выезжает на главную, но подумал, что там никого нет, а в это время по Старой Профсоюзной дороге ехал из Польши в Москву королевич Владислав. Польская дефензива осуществила радиоперехват указа царя Василия, и король Сигизмунд решил воспользоваться ситуацией и, женив сына на Несмеяне впоследствии объединить обе державы.
И вот в тот момент, когда Емеля, надавив на акселератор, попытался поскорее проскочить Профсоюзную, прямо перед его носом возникла расписная паровая карета. Емеля нажал на тормоза, но было уже поздно. Сани его долбанули карету в правый борт. Карета перевернулась, и ее седоки вылетели наружу и оказались в сугробе, из которого торчали только их ноги. Сани же без видимых повреждений продолжили путь и, свернув на академика Арцимовича, скрылись из виду растерявшегося польского конвоя.
Лишь доблестный капрал Тадеуш Бжехва, который знал наизусть все сорок две русские буквы и даже умел из записывать, сумел запомнить Емелин номер.
И вот, с трехчасовым опозданием польский кортеж въехал в Пречистенскiя ворота. Разбитую карету тянула четверка лошадей, а принц с перевязанной головой и весь в грязи ехал на капральской лошади, примостившись сзади за спиной у Бжехвы. Народ стоял на пути следования конвоя и размахивал бело-красными флажками, а Владислав в ответ помахивал шляпой и посылал дамам и барышням воздушные поцелуи.
Проехав сначала по Пречистенке, потом по Волхонке, кортеж свернул на Знаменку и, переехав по мосту реку Неглинную, торжественно въехал в Боровицкiя ворота. Вскоре он оказался на Царской площади, где длинная шеренга девиц в кокошниках с хлебом и солью встречала прибывшую делегацию, а вдоль постеленной для принца ковровой дорожки стояла стрелецкая рота почетного караула, одетая в парадные бирюзовые кафтаны с позолоченными аксельбантами и древними карабинами Симонова с залитыми на всякий случай свинцом стволами и окрашенными под блестящий металл деревянными штыками.
В разгар торжественной церемонии сам государь вышел навстречу дорогому гостю и, сняв шапку Мономаха, специально для этого случая извлеченную из Оружейной палаты, отвесил земной поклон, после чего, с трудом разогнув радикулитную спину, подошел к принцу и поздоровался с ним за руку.
Принц было хотел что-то сказать, но тут вперед вылез капрал Бжехва и на чистом русском языке произнес:
– – Имею чшэсть доложшитчь, Важше Величшэство, что на учшастке пути Коньково–Беляево мы были атакованы. Какой-то мужик сшиб нашу бронированную карету своими дурацкими санями. Но вы не извольте беспокоиться, я этого наглеца номер запомнил и вот сюда записал.
Сказав это, капрал протянул государю капральскую визитку, на одной стороне которой было написано: Brzechwa Tadeusz, Kapral, Wojsko Polskie. На другой же простым карандашом был нацарапан номер ЮЗ 22-12. Буква «Ю» ясно показывала, что номер был выдан на юге Подмосковья, а «З» свидетельствовала о том, что транспортное средство состоит на учете в Зюзинской волости.
В этот миг рота почетного караула повернулась направо, заиграл военный оркестр и стрельцы, зашагав прочь, затянули строевую песню:

Чем больше в армии дубов,
Тем крепче оборона.
Оснащены мы до зубов,
Висят на нас погоны.

Всегда заряжен пистолет,
Блестит стальная сабля,
И мамки кузькиной портрет
Стоит у нас в казарме.

И если лютый враг придет
С мечом и наглой рожей,
То непременно пропадет
На нашем бездорожье.

А если этот враг сидит.
За океаном где-то,
То мы ему зафенделим
Ядрёную ракету.

                                                                                          * * *

На другой день Емеля сидел у себя во дворе и закрашивал при помощи аэрозольного баллончика поврежденный в аварии бампер саней, когда мимо его двора проходил сельский унтер-полицай Ерема. Заглянув через невысокий забор, он произнес:
– Тут на тебя от населения жалобы поступают. Федора говорит, что ведра твои корову ее так напугали, что она нестись перестала.
– Брешет твоя Федора, – ответил Емеля, не поднимая головы, – корова ее сроду ничего не снесла.
– А вот я пойду и председателю доложу, – посмотрим тогда, кто из вас брешет, – сказал Ерема и, поправив полицайскую повязку, важно зашагал по улице. Путь его лежал в местный полицейский участок, где за письменным столом заседал начальник опорного пункта обер-полицай Фома с ефрейторской лычкой на вишнёвых полицайских погонах, а у него на столе лежали очередные жалобы на Емелю от местных жителей.
– Провел я с ним профилактическую беседу, – отрапортовал Ерема, переступив через порог.
– А он что? – спросил Фома.
– Не поддается.
– Как это не поддается? – удивился обер-полицай, – ты ему удостоверение в морду показывал?
– Показывал, – соврал Ерема, – не подействовало.
– А затвор Шмайссера над ухом у него передергивал?
– Передергивал, – снова соврал унтер-полицай, – тоже не помогает.
– Ну что ж, делать нечего, придется председателю доложить, а заодно гаупт-полицаю в Зюзино рапорт отправить – резюмировал обер-полицай и, обмокнув в чернила перо, поставил под рапортом размашистую подпись.
Уже через пять минут Фома вышел из опорного пункта и направился в сельсовет к председателю. Ерема же завёл лисопед и помчался в зюзинскую полицейскую часть с только что подписанным донесением.

* * *

Председателя в сельсовете не оказалось. Дома Фома его тоже не смог найти, а не найдя, направился прямиком к агрономше. Сани председателя стояли на агрономшином дворе, и обер-полицай понял, что выбрал для поисков правильное направление. Подергав за привязанный к калитке коровий хвост, Фома позвонил в колокольчик.
– Чего тебе, легавеньгкий? – осведомилась агрономша, выглянув из окна.
– Да мне Алевтина Семеновна, жена нашего председателя, сказала, что он быть должен непременно у вас.
Через минуту, на ходу застегивая штаны, к калитке подошел председатель.
– Что за срочность? – строго спросил он.
– Да вот, меры надо принять, сигнал поступил.
– На Емелю? – догадался председатель.
– На него сáмого, – подтвердил Фома.
– Надо принять, – согласился председатель, – мне ведь в своих обращениях граждане тоже указывают на его безобразное поведение. Но мне надо сначала с волостью согласовать, а у нас телеграф не работает. Ты бы своего Ерему с письмом в управу послал – пусть он нам телеграф-то починят, а мы потом по телеграфу всё и согласуем.
– да ведь я туда ж его и послал, только не в управу, а в волостную полицию.
– Жалко, – резюмировал председатель. – Ну, значит, не судьба, тогда в другой раз.
– А вдруг Емеля еще чего натворит? – предположил Фома. – С нас же потом ведь и спросят. Почему, скажут, мер не приняли.
– Тоже верно, – почесал в затылке председатель. – А почему не приняли?
– Мы со своей стороны уже всё испробовали: Ерема ему и удостоверение показывал, и затвор Шмайссера над ухом у него передергивал – ничего не помогает.
– А что если ему хату поджечь? – Предложил председатель.
– Это идея, – согласился Фома.

                                                                                      * * *

Тем временем, Емеля, закончив покраску бампера, сидел у самовара и пил водку с чаем. Остатками бамперной краски он выкрасил также и самовар, и теперь на всю его кухню разносился жуткий запах едкого ацетона. В ту самую минуту в окно к нему постучали. Протерев запотевшее от горячего чаю оконное стекло, Емеля увидел стоящего во дворе шинкаря.
– Чего тебе, Ирод Иудович? – спросил Емеля, открыв форточку.
– Что это ты в кабак не заходишь, – поинтересовался шинкарь, зажав нос от повеявшего из окна ацетонного запаха.
– Мне теперь в кабак ходить незачем, – ответил ему Емеля, – у меня водка теперь сама льется прямо из самовара, только успевай заварку в стакан подливать.
– А зачем же к водке заварка? – удивился шинкарь.
– Как зачем? – чтобы мать не заметила. Пусть думает, что это я чаи распиваю.
– А как же запах?
– Да разве же сквозь ацетон что почувствуешь?
– А ведь это мысль, – согласился Иудыч, – я теперь тоже буду в горилку ацетон добавлять. Идет к примеру Фрол из моего кабака, а навстречу ему Ерема: «А ну-ка дыхни!». Фрол дыхнет, а Ерема сквозь ацетон никакого перегару-то и не учует.
– Кто этот тут про меня что говорит? – послышался грозный голос Еремы из-за забора, – вот, видишь, Емеля, – показал он пакет, удерживая лисопед между ног, – повез про тебя донос в самое что ни на есть Зюзино.
Сказав это, Ерема плюхнулся в седло лисопеда и тот, резко сорвавшись с места, быстро понес его в сторону Профсоюзной дороги.
– Посмотрим, что он туда довезет, – произнес ему в след Емеля и, подмигнув шинкарю, произнес ту самую фразу, которой его вчера научила щука.

                                                                                       * * *

Гаупт-полицай Парамон важно сидел за накрытым красным сукном дубовым столом под висящим на стене портретом нашего государя, когда в его кабинет вошел штабс-полицай Магомет с тремя золочеными лычками на погонах.
– Ваше високоблагородие! – начал он свой доклад, скрывая акцент под надвинутым глаза козырьком. – Прибиль коньковский унтер-полицай с письмом от Фомы.
– Читай, – скомандовал Парамон, надевая очки.
Вскрыв Ерёмин пакет, Магомет начал читать: «Дошло до нас, что ты, старый дурак, вместо того чтобы собрать прежние недоимки и вести на селе порядок, одурел и строишь пакости…»
– Это что он себе позволяет? – покраснел от возмущения Парамон. – Ну-ка доставить его сюда!
Магомет, грозно сверкая лычками, выскочил в приемную и с криком «Зарэжу!» бросился на Ерёму и начал бить ему морду.
– А чё сразу я? – прогнусавил коньковский унтер-полицай, вытирая кровь, текущую из разбитого носа, когда разъяренный Магомет втащил его в кабинет гаупт-полицая. – Это ж не я написал. Я и писать-то сроду не умел, иначе давно бы стал обер-полицаем, поскольку Фома наш – круглый дурак, и если бы он не был грамотным, его б давно вышибли из полиции на самую дальнюю пенсию.
– А рапорт Фома при тебе писал? – смягчившись, спросил Парамон.
– При мне, при мне, – снова соврал унтер-полицай, – вот, и подпись его ткнул он пальцем в письмо, оставив на бумаге кровавый отпечаток, – видите, ваше, высокоблагородие, вместо фиты ферт торчит, следовательно, подпись евойная.
– Ты же только что сказал, что писать сроду не умел, – хитро взглянул на него из-под очков Парамон.
– Так точно-съ. Сказал-съ! – начал выкручиваться унтер-полицай. – Сроду-то я писать не умел, пока в школе не научили-съ.
– Ладно, – простил его Парамон, – нам такие правдолюбы, как ты, на местах очень нужны. Хочешь быть обер-полицаем?
– Так точно-съ! – радостно выкрикнул Еремей, и снова подтерев окровавленный нос, отдал честь.

                                                                                           * * *

Проснувшись после вчерашнего банкета, царь Василий выпил натощак огуречного рассолу и принялся разбирать важные государственные бумаги. Разбирая, он складывал их в две стопки. Бумаги из левой стопки поступали истопнику для растопки камина в государевой опочивальне. Бумаги же из правой отправлялись затем в сортир для неотложных государственных нужд. Часа через пол туда же по неотложной государственной нужде отправился и сам государь. Совершив там все государственные дела, Василий вернулся в свой кабинет и тут же обнаружил на столе ранее незамеченную бумажку. Бумажка эта оказалось визиткой того сáмого польского капрала, который вчера так нагло представился государю.
Дёрнув за шнурок, Василий Иванович вызвал адъютанта Петьку:
– Приведи-ка ко мне этого, как его… – скомандовал царь, показав Петьке позолоченную визитку с коронованным белым орлом.
– Будет сделано, – отчеканил адъютант, отдал честь и, повернувшись кругом на левом каблуке, потерял равновесие и шлёпнулся на паркет, громко ударившись об него остроконечной парадной каской.
– И когда ты строевым приёмам научишься? – покачал головой государь.
– Виноват! – виноватым голосом извинился Петька и столь же виноватым шагом направился к двери.
Через четверть часа навытяжку перед государем стоял заспанный и небритый глава дорожного приказа.
– Ну и что ты там про вчерашнего мужика выяснил? – спрашивал его государь.
– Номер этот, Ваше Величество, зарегистрирован на одну коньковскую вдову…
– Ты же про эту вдову уже вчера мне докладывал, – прервал его государь, – в санях-то мужик был.
– Так и есть, Ваше Величество! Мужик-съ! Это сын ейный, Емелька, шестнадцати годов. Ездит по доверенности, заверенной зюзинским волостным нотариусом.
– И что ж ты намерен предпринять?
– Вышлем ему по почте уведомление о штрафе, – отрапортовал глава приказа.
– И всё? – изумился государь.
– А на остальное мы не имеем полномочий, – развёл руками глава приказа.
Услышав это, Василий снова потянул за шнурок, и в кабинет снова ввалился адъютант Петька.