О вреде пьянства

   О вреде пьянства (о водном или базовом туризме)                  

Евгений Калашников  

Мы однажды с другом Васей
Отдыхали на турбазе.
Я из речки не вылазил -
Как с утряшки долбанул, -
Что нам рифы, что нам мели -
Отдыхали, как хотели,
Возмужали, загорели,
Правда, Васька утонул...  

Через полчаса с турбазы
Притащили водолаза.
Разбудили, но не сразу -
Он открыл глаза, икнул.
И тройного влил в аорту,
Сразу видно - парень тертый.
Спец, отличник, мастер спорта.
Правда, тоже утонул...  

Прибежал директор базы:
"Не видали водолаза?
Все духи украл, зараза,
Всю похмелку умыкнул!
Ох, найду!", кричит - и в катер.
И с разбегу дернул стартер
И умчался на форватер,
И там конечно утонул...  

Ставьте рубль, ставлю стольник:
Здесь - Бермудский треугольник!
За покойником - покойник...
Я как крикну: "Караул!"
Из кустов, в одном погоне,
Весь в ремнях и в самогоне,
Прибежал полковник Пронин -
Этот сразу утонул.  

А потом тонули ходко:
Врач и повар с пьяной теткой,
Рыбнадзор - тот прямо с лодкой,
Ну а к вечеру - вобще! Два директора завода,
Все туристы с парохода...
Главно - канули, как в воду!
Ни привета, ни вещей...  

К ночи сторож появился.
Он ничуть не удивился.
Говорит: "Ты что, взбесился?
Что, не понял ни хрена?
Тут намедни, посередке,
Затонула баржа с водкой.
Может сплаваем в охотку?"
И нырнул... И тишина...

Евгения Калашникова знали все тольяттинские литераторы, а его песню «Случай на турбазе» до сих пор на туристских и бардовских слетах распевает полстраны. Жизнь сложилась не лучшим образом: три судимости, масса профессий, мест работы и жительства. Последние годы Калашников попросту бомжевал, лишившись жилища и окончательно спившись. По слухам, он умер семь лет назад прямо в прихожей главпочтамта, похоронен на городском кладбище в казенной безымянной могиле под неизвестным номером. Место его захоронения найти сейчас невозможно: документы он утратил давно, поэтому был похоронен как неопознанный труп.

          

Неоднократно Евгений передавал, всякий раз прощаясь перед смертью, свой архив различным людям, затем снова его забирал. Двадцать лет назад у него были ученики, которых он учил науке жить и игре на гитаре. Тольяттинские пацаны боготворили Калашникова. В последние же годы многие старались его избегать: он стал неопрятен в быту и социально опасен. Теперь от него остались только песни и стихи. Да и их, наверное, со временем забудут…

 

Его самое первое и, пожалуй, единственное интервью вышло в газете «Молодежный акцент» осенью 1990 года. В нем Калашников вкратце рассказал историю своей жизни.
 

…Родили меня где-то в Удмуртской АССР, брата до меня — в Казахстане. Родители — бродячие актеры. Бродили по стране, театры создавали кругом, да только ничего у них не получалось. Не профессиональные театры — народные…
В 1958-м приехали в Тольятти. Мне семь лет было.
В 16 лет отцу морду набил. Он уходил от нас. Он это очень нудно делал — уходил. Уходя — уходи! Короче, он где-то полгода изнывал, что уходит, и вся семья изнывала.
Я в девятом классе учился. Сказал матери: отец уйдет — кто-то должен работать на семью. И пошел работать на ВЦМ, а учиться — в вечернюю школу. И отец пришел ко мне на работу — объяснить, какая у меня плохая мать. Я его ударил. И разревелся потом: какой ни подлец он, а отца ударить…
Потом, когда я кончил школу, работал на хлебозаводе грузчиком — 56 тонн в день. Отсюда поехал поступать в ГИТИС.
Поступил. Все шибко удивились. Я — тоже. И стал учиться в ГИТИСе… А потом мне перестала нравиться жизнь вокруг. Мне стала не нравиться наша страна!
Я единственный человек на этом свете, у которого в трудовой книжке записано: отчислен из студентов ГИТИСа по личной просьбе. Почему единственный? ГИТИС — один в Советском Союзе. Отсюда всегда только выгоняют, никто по собственной воле не уходит.
Приехал в Тольятти. Ну, думаю, надо в армию собираться… Потом я служил в ракетных войсках. 156 суток на гауптвахте… Близость дисбата… За что? Я не люблю, когда травят человека. Любого человека. Очень давно не люблю. Но если всеобщая травля… Я не люблю, когда много — на одного. «Я, шахтер из Донбасса, осуждаю выступления Солженицына и Сахарова. Я, правда, не читал, но осуждаю…»
Послал телеграмму Сахарову: «Всегда с Вами. Женька». Дань справедливости надо отдать: ребята — особый отдел — работали хорошо. Меня быстро нашли…
Значит, из армии я пришел в 1973-м. До чертовой матери надоело мне все вокруг. Надоели тетки в винных магазинах — вот такие толстые, все в золоте, — которые с утра пораньше водкой торговали… Я психанул и стал наказывать этих теток. Подделывал лотерейные билеты. И продавал этим теткам, директорам магазинов и ресторанов, официантам. А деньги раздавал студентам. За это все мне дали три года — 147-я статья, часть третья: в особо крупных размерах… Дали всего три года, потому что приехали студенты, вернули все деньги, собрав стипендии, и сказали… В общем — свободу Юрию Деточкину!
Следом — еще один срок. 218-я статья: хранение, ношение, изготовление оружия… Из Свердловска я вез сабли. Красивые, одна дамасской стали была, какое чудо! И несколько ножей вез старинных. А поскольку я уже сидел, патента не имел и так далее, меня — фью!..
Вышел на свободу — и сбежал ото всех в тайгу. Я люблю быть один. Мне надо иногда побыть одному. Потому что очень больно ко всему отношусь…
Решил: два срока — хватит, наелся-насиделся. Больше не буду.
Приехал в Тольятти. Устроился на работу в ТПИ — заведующим студенческим клубом. Сделал сцену, организовал коллективы… Вдруг меня Столбов, ректор, вызывает: вот, пришла бумага из милиции, чтоб мы тебе наставника нашли. Ты что…? Ну, было, говорю. Как же это тогда можно — студентов воспитывать… Я ушел. Устроился в ДК ВАЗа режиссером агиттеатра. Спектакль приготовили, коллектив замечательный был. Вдруг приходит бумага — наставника мне найти…
Прибежал в милицию, говорю: вы мне дышать дадите? Я ж человеком быть хочу, чего же вы меня добиваете? Ну… мы обязаны это делать… Бумаги то есть слать.
В общем, добили. «Взял» я тогда ночью магазин. Винный. Вынес 10 бутылок водки, воткнул их в снег, позвонил в милицию: «Тут какой-то парень ограбил магазин…» Приехали. Я им читал стихи:
Вот так и жизнь пройдет, как осень.
Настанет вечная зима…

Дали мне четыре года.
Решил тогда, как выйду с зоны, пешком во Владивосток идти, знакомиться с кем-то. Где-то застрянешь, а где-то… Идти и по дороге где-то наконец спиться. И подохнуть — слава тебе, Господи!

/www.press-volga.ru