Въ тотъ хмурый ноябрьскiй день 1941 года, когда эскадра адмирала Нагумо выходила изъ гавани Хитокаппу острова Итурупъ въ сторону Гавайскихъ острововъ, а президентъ Розевельтъ подписывалъ указъ о празднованiи Дня Благодаренiя, въ далекомъ отъ новой мiровой войны столичномъ городѣ Петроградѣ произошло странное произшествiе.

Раннимъ утромъ къ дому, что стоитъ подъ нумеромъ 16 по улицѣ Фонтанкѣ напротивъ Инженернаго замка около Пантелеймоновскаго моста между домомъ Олсуфьевыхъ и Домомъ Пашковыхъ, подкатилъ роскошный «Руссо-Балтъ» С 24/96. Изъ него вышелъ господинъ въ генеральской шинели съ красными отворотами изъ приборнаго сукна и воротниковыми клапанами статскаго совѣтника. Въ рукахъ онъ держалъ зеленую сафьяновую папку съ тисненымъ на ней золотомъ двуглавымъ орломъ.

Звали этого господина Аристархъ Николаевичъ Похлебкинъ, и былъ онъ начальникомъ Московскаго Отдѣленiя по охраненiю порядка и общественной безопасности. Три четверти часа назадъ пассажирскiй «Девуатинъ-338» доставилъ его изъ Москвы на Пулковскiй аэродромъ въ четырнадцати верстахъ отъ столицы, и онъ на посланномъ за нимъ автомобилѣ былъ привезенъ прямо на Фонтанку.

Войдя въ парадный подъѣздъ, статскiй совѣтникъ поднялся по двухмаршевой мраморной лестницѣ на второй этажъ и направился въ прiемную.

Въ эту же самую минуту во дворъ зданiя Охранки со стороны дома № 9 по Пантелеймоновской улицѣ въезжалъ арестантскiй грузовикъ «Фордъ АА», на которомъ былъ привезенъ прибывшiй вмѣстѣ съ Похлебкинымъ изъ Москвы секретный арестантъ. Понукаемый жандармами, вооруженными автоматами Федорова, арестантъ былъ препровожденъ во внутреннюю тюрьму, трехэтажное зданiе которой располагалось во дворѣ зданiя Охраннаго отдѣленiя.

Въ тотъ самый моментъ, когда арестантъ былъ помещенъ въ камеру съ желтыми стенами и закрашенными бѣлой краской и огороженными металлической сеткой окнами, статскiй совѣтникъ Похлебкинъ переступилъ порогъ начальственнаго кабинета.

Начальникъ Всероссiйскаго Охраннаго Отдѣленiя генералъ-майоръ Всеволодъ Петровичъ Оглоѣдовъ сидѣлъ за столомъ и читалъ свѣжiй номеръ американскаго журнала «Timе», на обложкѣ которого былъ изображенъ главнокомандующiй Азiатскимъ флотомъ САСШ адмиралъ Томасъ Хартъ. Увидевъ Похлебкина, Оглоѣдовъ всталъ со своего мѣста и молча поздоровался съ Аристархомъ Николаевичемъ.

Открывъ папку, Похлебкинъ началъ докладывать. Суть его доклада заключалась въ слѣдующем: третьего дня, то есть въ воскресенье, 24 ноября по недавно введенному Высочайшимъ указомъ новому стилю къ зданiю Пятницкой полицейской части Москвы подкатила извозчичья пролетка изъ которой дворникъ и городовой средняго оклада вывели странно одетаго человѣка. Одетъ онъ былъ въ некое подобiе военнаго обмундированiя, но къ какой армiи онъ принадлежалъ, понятно не было. Форма его была безъ погонъ, а знаки различiя располагались на петлицахъ, какъ въ Бельгiи или въ бывшей Австро-Венгрiи. Однако ни на бельгiйца, ни на австрiяка этотъ субъектъ не былъ похожъ – говорилъ онъ натурально по-русски, искусно вставляя въ свою сбивчивую речь многоэтажные матерные обороты.

На головѣ у задержаннаго была синяя форменная фуражка съ малиновымъ околышемъ, на которомъ была прицеплена пятиконечная люциферова звѣзда съ масонскими символами – серпомъ и молотомъ. На обоихъ рукавахъ вершка на два повыше локтей были пришиты знаки, представлявшiе собою овалъ и клинокъ меча цвѣта серебра съ эфесомъ меча, серпомъ и молотомъ цвѣта золота. Китель его былъ обтянутъ одинарной портупеей, а на правомъ боку висѣла разстегнутая кобура, въ которой еще недавно находился изъятый только что городовымъ пистолетъ неизвѣстнаго образца.

Задержанъ этотъ господинъ былъ за то, что пытался съ примѣненiемъ этого самого пистолета арестовать того самого городового, который въ итогѣ его же и арестовалъ. При этомъ онъ угрожалъ городовому оружiемъ и пытался оторвать отъ его мундира витые наплечные шнуры съ унтер-офицерскими гомбочками.

На допросѣ, проводившемся приставомъ Пятницкой части, задержанный велъ себя странно, называлъ полицейскихъ чиновъ латинскимъ словомъ «contra», говорилъ о каком-то контрреволюцiонномъ переворотѣ, и пѣлъ «Интернацiоналъ» – пѣсню довоенныхъ революцiонеровъ.

Рѣшивъ, что это дѣло не въ его компетенцiи, частный приставъ отправилъ задержаннаго на арестантскомъ автомобилѣ прямо въ Гнездниковскiй переулокъ, гдѣ въ зеленоватой угловой двухэтажной пристройкѣ, придѣланной къ зданiю департамента полицiи, располагалось Московское охранное отдѣленiе.

Допросивъ арестанта и осмотревъ улики, изъятыя у оного при личномъ досмотрѣ, а также проконсультировавшись съ психiaтрами на счетъ его вмѣняемости, Аристархъ Николаевичъ немедленно заказалъ аэропланъ и слѣдующимъ же утромъ вылетѣлъ въ Петроградъ, прихвативъ съ собой и страннаго арестанта.

* * *

– Вотъ, полюбуйтесь, ваше превосходительство, что при немъ обнаружено, полушепотомъ произнесъ Похлебкинъ, протягивая Оглоѣдову пакетъ изъ прозрачной французской нервущейся бумаги, называемой труднопроизносимымъ словомъ «целлофанъ».

Передъ лицомъ Всеволода Петровича предстала красная бумажка, похожая на кредитный билетъ. Въ лѣвой части этой бумажки располагалась огромная цифра «3», въ серединѣ было написано «Три червонца», а справа въ овальномъ картушѣ красовался портретъ какого-то плѣшиваго господина съ татарскимъ прищуромъ и интеллигентной адвокатской бородкой.

– А кто этотъ лысый? – указалъ Оглоѣдовъ на незнакомца на денежной купюрѣ.

– Не признаёте, ваше превосходительство? Это-жъ Ульяновъ – главарь большевиковъ – радикальнаго крыла соцiaлъ-демократовъ. Умеръ въ Женевѣ въ двадцать четвертомъ году отъ мозгового кровоизлiянiя.

– А это, надо полагать, большевистскiя деньги?

– Такъ точно-съ. Видите, написано: «Билет Государственного Банка Союза ССР».

– Ага, вижу. Да еще и съ ошибками. На концѣ слова «билетъ» еръ не стоитъ, а «государственнаго» не черезъ «аго», а черезъ «ого» написано. А что такое «Союза ССР»? Большевики съ эсерами что ли объединились?

– Подслѣдственный утверждаетъ, что такъ теперь Россiя называется – Союзъ Совѣтскихъ Соцiалистическихъ Республикъ.

– Россiя, насколько я знаю до сихъ поръ называется Россiей, – возразилъ Оглоѣдовъ.

– Въ том-то и дѣло, что этотъ подслѣдственный рассказываетъ такiя вѣщи, что порой страшно становится. Онъ, напримѣръ, утверждаетъ, что въ нашей странѣ въ семнадцатомъ году произошло ажъ двѣ революцiи, а въ восемнадцатомъ большевики разстрѣляли государя вмѣстѣ cъ наслѣдникомъ и всѣй августейшей фамилiей.

– Да онъ просто сумасшедшiй! – воскликнулъ Оглоѣдовъ.

– Мы пригласили самого доктора Бехтерева, который по счастiю оказался въ Москвѣ. Тотъ его осмотрѣлъ и сказалъ, что пацiентъ абсолютно нормаленъ.

– А самъ этотъ вашъ докторъ Бехтеревъ не могъ ошибиться? Ему ведь уже, навѣрное, за восемьдесятъ.

– Владимиру Михайловичу восемьдесятъ три, – уточнилъ Похлебкинъ. Но дѣло ведь даже не въ его нормальности. Пускай онъ сумасшедшiй, но деньги-то кто-то ведь напечаталъ. Да и потомъ, при арестантѣ обнаруженъ пистолетъ неизвѣстной системы. Патронъ отъ нѣмецкаго «Маузера», а конструкцiя скорѣе напоминаетъ американскiй «Кольтъ» образца одиннадцатаго года. На пистолетѣ этомъ имеется клеймо якобы Тульскаго оружейнаго завода. И даже серiйный номеръ. Спецiалисты-оружейники утверждаютъ, что модель серiйная и въ кустарныхъ условiяхъ ее изготовить нельзя. Да и потомъ, поглядите-ка вотъ на этотъ прелюбопытнейшiй документикъ.

Тутъ Похлебкинъ въ очередной разъ раскрылъ свою папку и вынулъ оттуда красную книжицу размеромъ примерно полтора на два вершка, также упакованную въ целлофанъ. Съ лицевой стороны было написано «НКВД СССР», а ниже подъ этой надписью располагалось слово «Удостовѣрение», причемъ «вѣр» было написано не черезъ «ѣ», а черезъ «есть», а предпослѣдней буквой вмѣсто одностолпнаго «i» стояло «и» восьмеричное. Во внутренней же части документа слово «удостовѣрение» повторялось съ теми же ошибками. Далее текстъ выглядѣлъ слѣдующимъ образом: «Пред'явитель сего Кавычкин Митрофан Дмитриевич состоит на действительной службе в Народном Комиссариате Внутренних Дел Союза ССР».

– Народными комиссарiатами въ большевистскомъ правительствѣ министры называются, – поспешилъ объяснить Похлебкинъ.

– А гдѣ жъ заседаетъ это правительство?

– Въ Москвѣ. Прямо въ Кремлѣ-съ.

– Что, въ кремлевскихъ подвалахъ притаилось, какъ тѣ иллюминаты на Лубянкѣ*?

– Никакъ нетъ-съ, прямо въ зданiи Сената.

– Вздор! Былъ я въ Москвѣ въ запрошломъ мѣсяцѣ – никакихъ большевиковъ въ Сенатѣ не встрѣтилъ.

– Такъ вы, ваше превосходительство, были въ настоящей Москвѣ, а въ показанiяхъ арестованнаго речь идетъ о совершенно иномъ мiрѣ.

– Это какая-то фантастика. Вы, милейшiй Аристархъ Николаевичъ, книжекъ на ночь обчитались. Въ каком-такомъ иномъ мiрѣ, на томъ свѣтѣ что ли? Такъ тамъ вашимъ большевикамъ самое и мѣсто. Да, собственно говоря, они уже давно тамъ находятся, – показалъ пальцемъ внизъ Оглоѣдовъ, – въ самой что ни на есть Преисподней.

– Значитъ, передъ нами чортъ, случайно выпавшiй изъ Пѣкла, – предположилъ Похлебкинъ.

– Или выгнанный оттуда какъ гоголевскiй Басаврюкъ, – поддержалъ эту мысль Оглоѣдовъ. – Интересно было бы съ этимъ чертякой потолковать…

– Прикажете вызвать?

– А что, онъ уже здесь?

– Въ 11-й камерѣ обретаѣтся. Я его съ собой на аэропланѣ привезъ.

Снявъ телефонную трубку, Оглоѣдовъ дунулъ въ нее пару разъ и, услышавъ на другомъ концѣ голосъ дежурнаго адъютанта, произнесъ: «Арестанта изъ 11-й ко мнѣ».

* * *

Черезъ несколько минутъ въ прiемной послышались тяжелые шаги часовыхъ, гэпающихъ по паркету коваными сапогами, и адъютантъ Оглоѣдова – саженнаго роста ротмистръ Бородовичъ въ голубомъ мундирѣ съ бѣлыми аксельбантами – вошелъ въ кабинетъ, и отдавъ честь, доложилъ о томъ, что арестованный доставленъ.

Слѣдомъ за Бородовичемъ въ кабинетъ вошли двое жандармовъ, держащихъ подъ руки странно одетаго молодого человѣка съ небритой щетиной на кругломъ лицѣ. Внешность его выдавала въ немъ любителя крѣпко выпить, крѣпко выругаться и крѣпко заснуть въ неположенномъ мѣсте. Именно въ одномъ изъ такихъ мѣстъ и былъ, какъ указывалось въ рапортѣ пристава Пятницкой полицейской части, обнаруженъ спящимъ этотъ престранный субъектъ.

– Значитъ, Ленинградъ тоже контрики захватили, – ни къ кому не обращаясь, съ порога произнесъ арестантъ.

– Потрудитесь объяснить его превосходительству, что означаетъ ваша ахинея, – плавно переходя съ шепота на крикъ, произнесъ Похлебкинъ.

– Ленинградъ – это городъ, въ которомъ я сейчасъ нахожусь, а контрики это вы и есть вмѣстѣ съ вашимъ сранымъ превосходительствомъ.

– Какъ ты разговариваешь со старшими по чину? – еще болѣе грозно прокричалъ Похлебкинъ и отвѣсилъ арестованному звонкую оплеуху.

– Я – старшiй майоръ госбезопасности, – произнесъ арестованный, тыча двумя пальцами въ пару ромбиковъ на вишневыхъ петлицахъ, – и по чину вы меня ничуть не старше.

– Чинъ майора, да будетъ вамъ извѣстно, былъ упраздненъ въ февралѣ 1884 года, – включился въ дiaлогъ Оглоѣдовъ, – а старшаго майора въ русской армiи отродясь не существовало.

– Были, правда, премiеръ-майоры, – робко напомнил Оглоѣдову Похлебкинъ, – но тѣхъ ещё при Павлѣ Петровичѣ вмѣсте съ секундъ-майорами упразднили-съ. 

– А при чемъ здесь царская армiя? – нагло отвѣтилъ арестантъ. – Я служу въ органахъ НКВД, а вы всѣ должны сейчасъ быть въ каком-нибудь Парижѣ или вообще разстрѣляны. Откуда васъ только понабралось? Васъ же почти четверть века подрядъ пачками разстрѣливали. И вашаго царя мы тоже грохнули, еще въ восемнадцатомъ, а тутъ его портреты кругомъ развѣшены.

– Смѣю васъ завѣрить, что государь живъ и на слѣдующей недѣлѣ мы отметимъ его 73-летiе, – спокойно проговорилъ Оглоѣдовъ.

– Я уже это понялъ – у васъ на портретѣ онъ старый и сѣдой, а у насъ до этого возраста онъ не дожилъ.

– У васъ, это где? – переспросилъ Оглоѣдовъ.

– Вы живёте въ царской Россiи, а мы – въ Совѣтскомъ Союзѣ, – заключилъ арестантъ.

* * *

Въ то хмурое ноябрьское утро, когда статскiй совѣтникъ Похлебкинъ и генералъ-майоръ Оглоѣдовъ допрашивали въ Петроградѣ на Фонтанкѣ страннаго арестанта, коллежскiй секретарь Митрофанъ Кавычкинъ проснулся раньше обычнаго въ своей московской квартирѣ. Разбудила его радiотарелка, изъ которой въ шесть утра по обыкновенiю послышалось «Боже царя храни».

«Вроде жъ я его на ночь выключалъ», – подумалъ Кавычкинъ, крутя регуляторъ громкости, и тутъ онъ вспомнилъ, что выключалъ онъ его не вчера, а позавчера – въ понедѣльникъ, а вчера вечеромъ оно почему-то не работало, и, повернувъ регуляторъ до упора на максимальную громкость, Кавычкинъ такъ и не закрутилъ его обратно.

Гимнъ закончился, и по радiо стали передавать послѣднiя извѣстiя о томъ, какъ англичане въ Киренаикѣ пытаются деблокировать окруженный германско-итальянскими войсками гарнизонъ Тобрука. Включивъ свѣтъ, Кавычкинъ трижды перекрестился передъ иконостасомъ и принялся собираться на службу.

Прислугу Кавычкинъ не держалъ – его 48-рублеваго жалованiя едва хватало на то, чтобы платить два червонца домовладѣльцу за 100-аршинную холостяцкую квартиру, да питаться въ дешевомъ трактирѣ въ подвалѣ того же самого доходнаго дома, въ которомъ онъ проживалъ со дня вступленiя въ службу. Изъ-за отсутствiя горничной, Кавычкинъ никогда не ѣлъ дома. Во-первыхъ, чтобы не свинячить, а во-вторыхъ, чтобы не готовить и не мыть посуду. Поэтому, надѣвъ зеленую шинель на казенный мундиръ, и протеревъ пенсне не первой свежести носовымъ платкомъ, Кавычкинъ вышелъ изъ дома. Несмотря на то, что на улицѣ было не по-ноябрьски холодно, Кавычкинъ решилъ пройтись до службы пѣшкомъ, поскольку, съ одной стороны, было еще слишкомъ рано, а съ другой – ему не хотѣлось тратить на трамвай, завалявшiйся въ карманѣ шинели гривенникъ. Наоборотъ, на этотъ гривенникъ Кавычкинъ решилъ плотно позавтракать.

Пройдя по Дурновскому переулку, онъ вышелъ на Собачью площадку, откуда перешелъ на Молчановку, по которой неспешно дотопалъ до Арбатскихъ воротъ, гдѣ свернулъ налѣво на Никитскiй бульваръ и поплелся сначала по Никитскому, а затемъ и по Страстному бульвару.

Тамъ, на Старстной площади, располагалась та чайная, въ которой онъ иной разъ перекусывалъ по пути на службу, особенно если на этомъ пути его тонкую шинель успѣвалъ насквозь продуть холодный московскiй вѣтеръ.

Чайная, по счастiю, оказалась уже открытой, и Кавычкинъ пулей влетѣлъ съ морозной улицы въ натопленное помещенiе. Въ раннiй часъ чайная была почти пуста. Лишь какой-то жандармскiй штабсъ-ротмистръ съ газетой въ рукахъ и моноклемъ на правомъ глазу бесѣдовалъ у барной стойки съ хозяиномъ о томъ, какъ скоро начнется война между Японiей и Америкой.

Жандармскiе офицеры были частыми посетителями этого заведенiя – неподалеку, на той сторонѣ Тверской, черезъ пару домовъ располагалось ихъ московское управленiе.

– Шкаликъ «третьяго номера» и полуфунтовую булочку, – произнесъ Кавычкинъ, щелкнувъ гривенникомъ о барную стойку.

Одеколонъ №3 былъ излюбленнымъ напиткомъ чиновниковъ со временъ сухого закона. Когда въ девятьсотъ четырнадцатомъ началась Великая война, на парфюмерной фабрикѣ Семёна Прыща въ Сокольникахъ принялись разливать спиртъ, сдабривая оный лимоннымъ сиропомъ, по одеколоннымъ флаконамъ и продавать его подъ видомъ парфюмерной продукцiи. Когда сухой законъ, наконецъ, отмѣнили одеколонъ № 3 не утратилъ популярности – на него не распространялась государственная монополiя, и онъ былъ намного дешевле казенной водки. Двухчарочный флаконъ въ лавкахъ навыносъ стоилъ двугривенный, а шкаликъ разливали въ забѣгаловкахъ по семь съ половиной копѣекъ съ темъ самымъ разчетомъ, чтобы на сдачи отъ гривенника давать ту самую двухфунтовую ситную булочку, стоящую, какъ нарочно, двѣ съ половиной копѣйки.

Услышавъ голосъ Кавычкина, штабс-ротмистръ посмотрѣлъ на коллежскаго секретаря протирающего запотевшее съ мороза пенсне, и, раскрывъ ротъ отъ удивленiя, выронилъ монокль. Не отрываясь, онъ глядѣлъ за темъ, какъ Митрофанъ Кавычкинъ залпомъ опрокинулъ въ глотку шкаликъ «третьяго номера», и, занюхавъ его ситной булочкой, принялся, разламывая ее на крупные куски, жадно запихивать ихъ въ ротъ. Дождавшись, когда чиновникъ, закончивъ трапезу, поблагодарилъ хозяина и направился къ выходу, штабсъ-ротмистръ, наскоро расплатившись, послѣдовалъ за нимъ.

Начиналась метель, и темно-зеленая шинель чиновника, переходящего мостовую, мелькала впереди въ саженяхъ въ десяти между снежинками и встречными прохожими. Штабс-ротмистръ прибавилъ шагъ и, догнавъ коллежскаго секретаря у Страстного монастыря, вынулъ изъ кобуры револьверъ, и, приставивъ его къ спинѣ чиновника, произнес: «Милостивый Государь, благоволите пройти со мной!».

Переведя арестанта наискосокъ черезъ страстную площадь, штаб-ротмистръ завелъ его въ одну изъ подворотенъ и по узкому переулку подвелъ его къ низкому двухэтажному зданiю зеленоватаго цвѣта. Открывъ передъ нимъ узкую дверь, жандармъ втолкнулъ Кавычкина въ низкую переднюю, провелъ до конца коридора, послѣ чего оба они поднялись на второй этажъ по витой лестнице.

Стоящiй за конторкой дежурный надзиратель, увидевъ задержаннаго, открылъ отъ удивленiя рот:

– Не можетъ быть, – проговорилъ онъ.

* * *

Допросъ въ Петроградѣ продолжался уже третiй часъ. Арестанту угостили водкой изъ представительскихъ фондовъ Бородовича, и онъ согласился отвѣчать на вопросы. Съ каждой минутой Оглоѣдовъ узнавалъ всё больше и больше о соцiальномъ устройствѣ большевистской Россiи. Неожиданно зазвонилъ телефонъ, и адъютантъ Бородовичъ доложил: «Ваше превосходительство, на проводѣ Москва! Телефонируетъ полковникъ Врулевскiй – проситъ къ аппарату ихъ высокородiе». Ихъ высокородiемъ, какъ вы уже поняли, былъ статскiй совѣтникъ Похлебкинъ, поскольку другихъ высокородiй въ тотъ моментъ въ кабинетѣ не находилось.

– У аппарата! – начальственнымъ голосомъ произнесъ Похлебкинъ, стараясь интонацiей показать, что очень недоволенъ темъ, что не только его, но и самого Оглоѣдова оторвали звонкомъ отъ очень важнаго дѣла. – Что вы тамъ, съ ума посходили? Какъ это понимать, еще один? Что, и документы имѣются? – говорилъ Похлебкинъ, съ каждой фразой всё понижая голосъ. – Одну минуту…

Тутъ, прикрывъ трубку ладонью, Похлебкинъ прошептал: Ваше превосходительство, прикажите увести арестованнаго.

Оглоѣдовъ нажалъ потайную кнопку подъ крышкой стола, и въ то же мгновенiе Бородовичъ очутился въ дверяхъ и застылъ, отдавая честь.

– Конвой еще тутъ? – обратился къ нему Оглоѣдовъ.

– Такъ точно, ждутъ-съ, – отвѣтилъ ротмистръ.

– Пусть уводятъ.

Развернувшись кругомъ на каблукѣ лѣваго сапога, Бородовичъ щелкнулъ шпорами и, выйдя изъ кабинета, скомандовал: «Увести арестованнаго!»

Тѣ же двое жандармовъ вошли въ кабинетъ, и, взявъ арестанта подъ руки, повели его въ камеру.

– Что случилось, Аристархъ Николаевич? – спросилъ Похлебкина Оглоѣдовъ.

– Случилось невѣроятное. Только что въ Москвѣ поймали еще одного Митрофана Кавычкина.

– Тоже изъ большевистской Россiи? – переспросилъ Оглоѣдовъ, недовѣрчиво поглядевъ на Похлебкина изъ-подъ седыхъ бровей.

– Никакъ нетъ-съ, утверждаютъ, что служитъ въ духовной консисторiи въ чинѣ коллежскаго секретаря. Какъ и нашъ арестантъ, закончилъ въ семнадцатомъ пятую мужскую гимназiю. По службѣ характеризуется положительно, съ дамами сдержанъ, пьётъ, говорятъ, только по праздникамъ, что, правда, сомнительно. Его ведь Стручковъ прямо въ чайной поймалъ, да еще въ постный день.

– Такъ какой же изъ нихъ настоящiй? – прервалъ Похлебкина Оглоѣдовъ.

– Выясняютъ-съ, – неувѣренно отвѣтилъ Похлебкинъ.

– А давайте-ка, Аристархъ Николаевичъ, между ними очную ставку устроимъ. Позвоните-ка своимъ архаровцамъ и прикажите доставить этого второго сюда ближайшимъ же аэропланомъ.

* * *

Грузо-пассажирный Юнкерсъ-52 нѣмецкого выпуска стоялъ на лётномъ полѣ Ходынскаго аэродрома. Двое пассажировъ – пѣхотный штабсъ-капитанъ и титулярный совѣтникъ из лѣсного вѣдомства – нетерпеливо курили в ожиданiи отлёта. Выелтъ однако почему-то задерживался. Вдругъ, неприлично тарахтя дизель-моторомъ, на летное полѣ въѣхалъ черный Мерседесъ-260Д, и двое жандармовъ выволокли из него закованнаго въ наручники коллежскаго секретаря. Презрительно посмотревъ на презрительно глядящаго на нихъ капитана и потупившаго взоръ коллежскаго совѣтника, жандармы прослѣдавали къ аэроплану и, поднялись по лестницѣ въ пассажирскую кабину.  Выбросивъ въ снѣгъ недокуренныя папиросы, чиновникъ и офицеръ тоже направились къ лесницѣ, но тутъ изъ люка высунулся пилотъ и, шевеля нафабренными усами, проговорилъ:

– Уважаемые господа, въ салонѣ осталось только одно мѣсто. Рѣшайте, кто изъ васъ полетитъ.

– То есть, как этъ такъ? – переспросилъ титулярный совѣтникъ.

– Одно изъ мѣстъ пришлось занять по государственной надобности, – пояснилъ пилотъ.

– Съ этимъ ничего не подѣлаешь, – согласился штабсъ-капитанъ и тут же, обращаясь к своему гражданскому спутнику добавилъ: – придется вам, голубчикъ, лететь слѣдующимъ рейсомъ.

– То есть, как этъ такъ? –  снова переспросилъ титулярный совѣтникъ.

– Ничего не попишешь, государственная необходимость, – похлопалъ его по плечу штабсъ-капитанъ. 

– Но почему остаться должен именно я? – продолжалъ негодовать чиновникъ.

– Потому что, милостивый государь, я долженъ быть въ полку не позднѣе завтрашнего утра.

– Но ведь и я завтра утромъ долженъ явиться въ свое министерство, не успокаивался чиновникъ.

– Ваши лѣсныя дѣла отъ вашего опозданiя не пострадаютъ, – отмахнулся от него офицеръ и началъ взбираться въ аэропланъ по алюминiевой лестницѣ.

Въ отвѣтъ на это титулярный совѣтникъ резко дернулъ штабсъ-капитана за полу шинели и тотъ, непроизвольо выкрикнув нечто неприличное, шлепнулся в мокрый снѣгъ летнаго поля.

– Что ты себѣ позволяешь, штатская крыса! – проревелъ штабсъ-капитанъ, вставая с земли и доставая изъ ноженъ офицерскую шашку.

Я вамъ не крыса, а потомственный дворянинъ, – сохраняя достоинство, отвѣтилъ титулярный совѣтникъ и, ударивъ штабсъ-капитана въ лицо, снова повалилъ его въ снѣгъ.

– А я что по-твоему, мужикъ что ли?– не унимался офицеръ, снова вставая на ноги.

– Стопъ, господа! – проговорилъ пилотъ, съ интересомъ наблюдавшiй всё это, – раз вы оба принадлежите къ дворянскому сословiю, вамъ недлежитъ рѣшить спорный вопросъ не подлымъ мордобитiемъ, а честнымъ поединкомъ.

– Тогда я попрошу вас быть моим секундантомъ, – обратился къ пилоту титулярный совѣтникъ и, обратившись къ офицеру, спросилъ: – Надѣюсь, вашъ револьверъ при васъ?

– Точно такъ, какъ и вашъ дамскiй браунингъ, отвѣтилъ чиновнику офицеръ.

*

Быть секундантом чиновника вызвался штабсъ-ротмистръ Стручковъ, сопровождавшiй въ Петроградъ Митрофана Кавычкина вмѣсте съ поручикомъ Сливой. Остальные пассажиры рѣшили по этому поводу устроить тотализаторъ – ставки вызвалась принимать пожилая дама, летевшая третьимъ классомъ в багажомъ отдѣленiи.

– Я хочу, чтобы всё было по-честному, – заявилъ штабсъ-капитанъ, прокручивая барабанъ револьвера о рукавъ шинели. – Поэтому считать шаги будетъ штабсъ-ротмистръ – у него ноги длиннѣе.

– Я тоже, – подтвердилъ чиновникъ, – передергивая затворъ своего браунинга, который, вопреки ожиданiямъ штабсъ-капитана, оказался отнюдь не дамскимъ, а самымъ настоящимъ Хигъ-Поверомъ, – Поэтому предлагаю измѣрить дистанцiю рулеткой. Она у меня, кстати, имѣется.

– А можетъ, я этого титуляшку такъ пристрелю, чтобы рейсъ не задерживалъ? – предложилъ Стручковъ – оформимъ это какъ попытку освободить арестанта. Да и браунингъ у его британскiй, а мы какъ извѣстно, разорвали съ Англiей дипломатическiя отношенiя послѣ того, какъ англичане разстрѣляли французскiй флотъ в Мерсъ-эль-Кебирѣ. Значитъ, можно о немъ говорить какъ объ англiйскомъ шпiонѣ.

– Пока вы будете это всё оформлять, – возразилъ пилотъ, – наступитъ темота, и намъ придется вылететь завтра. Тогда штабсъ-капитанъ ужъ точно опоздаетъ въ свой полкъ, и ваша затѣя лишится всякаго смысла.

– Почему опоздаетъ? Я съ арестантомъ полечу въ Петроградъ, а Слива останется оформлять всѣ бумаги.

– А какъ же вы полетите въ Петроградъ одинъ съ арестантомъ? – поинтересовался пилотъ.

– Да куда он денется изъ аэроплана? А въ Петроградѣ насъ должны встрѣчать съ арестантскимъ фургономъ.

– Стопъ, господа! – снова проговорилъ пилотъ, – Если вашъ поручикъ можетъ остаться, то можетъ быть, онъ останется бѣзо всякой дуэли? Тогда мѣста хватитъ всѣмъ, и кровопролитiя можно будетъ избѣжать.

– Ну уж нѣтъ, – запротестовалъ штабсъ-каптанъ, – если дуэль не состоится, меня въ полку засмѣютъ.

– Если такъ хотите, стрѣляйтесь, – проговорилъ Стручковъ, а мы полетели.

Въ этотъ моментъ всѣ услышали звонъ падающей лестницы, а слѣдомъ за нимъ звукъ захлопывающегося люка. Все три мотора тутъ же взревели, и Юнкерсъ понесся по летному полю, оставивъ за своимъ хвостомъ и пилота, и дуэлянтов, и штабсъ-ротмстра Стручкова, и даже ту пожилую даму изъ третьяго класса, которая вызвалась принимать ставки.