Муза по имени Любовь

Предчувствую Тебя. Года проходят мимо –

Всё в облике одном предчувствую Тебя.

Весь горизонт в огне – и ясен нестерпимо,

И молча жду, - тоскуя и любя…

Александр Блок дождался свою Прекрасную Даму, однако принесла ли им любовь счастье…

…Стоял теплый август 1903 гола, старинной дворянской усадьбе Шахматово, что под Москвой, буйным цветом расцвели огненные настурции и пурпурные астры, как будто специально старались успеть к свадьбе Александра Блока и Любови Дмитриевны Менделеевой, дочери создателя Периодической системы элементов. Невеста была чудо как хороша в длинном белом платье со шлейфом, а жених, казалось, сошел прямо со страниц модного английского романа: белая шляпа, фрак, высокие сапоги - вылитый лорд Байрон! Когда смолкла веселая музыка, дорогое шампанское было допито, а за молодыми торжественно затворили дверь спальни, между ними произошел странный разговор: «Любаша, я должен сказать тебе что-то очень важное», - начал Блок, нервно расхаживая по комнате. - «Сейчас он снова признается мне в страстной любви! Ох уж эти поэты!» - подумала Люба, в изнеможении опус­тившись на брачное ложе и мечтательно прикрыв глаза. - «Ты ведь знаешь, что между мужем и женой должна быть физическая близость? » - продолжал между тем новоиспеченный муж. - «Ну, я об этом только немного догадываюсь», - залилась краской хорошо воспитанная Люба. - «Так вот запомни раз и навсегда: у нас этой самой «близости» не будет никогда!» - вдруг жестко отрезал Блок. От неожиданности невеста вскочила. - «Как не будет? Но почему, Сашура? Ты меня не любишь?» - «Потому что все это темное начало, ты пока этого не понимаешь, но скоро... Сама посуди: как я могу верить в тебя как в земное воплощение Вечной Женственности и в то же время употреблять, как уличную девку?! Пойми, плотские отношения не могут быть длительными!»




.. .Молодая жена стояла ни жива ни мертва, отказываясь верить своим ушам. Что он говорит? А как же его стихи о прекрасной Незнакомке, в которой она сразу узнала себя?
Разве не ею он грезил? Разве сегодня в церкви их соединили не для того, чтобы они стали единым целым и больше никогда не разлучались?! «Я все равно уйду от тебя к другим, -уверенно подытожил Блок, глядя ей прямо в глаза. - И ты тоже уйдешь. Мы беззаконны и мятежны, мы свободны, как птицы. Спокойной ночи, родная!» Блок по-братски поцеловал жену в лоб и вышел из спальни, плотно затворив за собой дверь. И Любовь Дмитриевна Менделеева пожалела, что в таблице ее отца не нашлось места самому главному элементу - под названием «Любовь».

«Пожалуйста, без мистики!»

Лежа без сна в ту ночь в холодной супружеской постели, Люба пыталась вспомнить, где же она упустила из виду перемену в поведении своего Сашеньки, которая привела к таким страшным и непо­нятным речам?




...Впервые она увидела Блока летом 1898 года. Он приехал в имение ее отца Боблово, нахо­дившееся по соседству с Шахматово, на ослепительно белом коне по кличке Мальчик. С первого взгляда ей совершенно не понравился этот высокий худощавый юноша с задумчивым взглядом и надменным выражением тонких губ. Но в то же время она смутно почувствовала, что именно с этим мужчиной будет связано в ее жизни что-то очень важное. Его ранние стихи сладко волновали душу молоденькой гимназистки в розовом платье... А вот Блок еще тогда выделил Любу из множества других знакомых барышень. (Опыт по этой части у поэта был уже немалый: начиная с коротких связей с прости­тутками и заканчивая романом на водах с женщиной старше его на целых 20 лет!) Окончательно он понял, что Любаша Менделеева -это судьба и его Прекрасная Дульсинея, после того как на Пасху 1901 года получил от горячо любимой матушки книгу стихов Владимира Соловьева. На впечатлительную натуру Блока книжка произвела неизгладимое впечатление! Земная жизнь - это лишь искаженное подобие мира высшей реальности, а пробудить человечество к ней способна только Вечная Женственность, которую Соловьев называл еще Мировой Душой. Вот он, ключ к мирозданию!..




  10 но­ября 1902 года Блок написал в письме к Любе Менделеевой: «Ты - мое солнце, мое небо, мое Блаженство. Я не могу без Тебя жить ни здесь, ни там. Ты Первая Моя Тайна и Последняя Моя Надежда. Моя жизнь вся без изъятий принадлежит Тебе с начала и до конца. Играй ей, если это может быть Тебе забавой. Если мне когда-нибудь удастся что-нибудь совершить и на чем-нибудь запечатлеться, оставить мимолетный след кометы, все будет Твое, от Тебя и к Тебе. Твое Имя здешнее - великолепное, широкое, непостижимое. Но Тебе нет имени. Ты - Звенящая, Великая, Полная, Осанна моего сердца бедного, жалкого, ничтожного. Мне дано видеть Тебя Неизреченную». Это была «первая ласточка» его безумной теории об идеальной любви. Но бедная Люба тогда не придала большого значения словам восторженного поэта: ей было лестно такое внимание, она чувствовала себя средневековой принцессой на рыцарском турнире и была счастлива.
«Ах, какая же я была дурочка! - думала несостоявшаяся молодая жена, плача в подушку. - Как же я сразу не догадалась, что он меня выдумал и любит свою выдумку, и только...» Справедливости ради стоит заметить, что винить Любови Дмитриевне себя было особенно не в чем. За несколько лет их знакомства с Блоком она старалась как могла возвращать его к реальной жизни из заоблачных далей. И если поначалу ей нравилась игра в возвышенную любовь, то вскоре она уже частенько перебивала горячие сумбурные речи Блока словами: «Пожалуйста, Саша, давай без мис­тики!» А в одном из писем в порыве откровенности и вовсе назвала вещи своими именами: «Милый, ми­лый мой, ненаглядный, голубчик, не надо в письмах целовать ноги и платье, целуй губы, как я хочу целовать долго, горячо». После такого явного «бесстыдства» со стороны своей возлюбленной Блок поссорился с Любой, и, казалось, они расстались навсегда. Но шли дни, недели, месяцы, а образ веселой розовощекой Любочки не покидал поэта. И однажды, выйдя из дому, он вошел в первый попавшийся особняк, где давали бал, безошибочно отыскал Любу на втором этаже и с ходу сделал ей предложение: «Вели, и я выдумаю скалу, чтобы броситься с нее в пропасть. Вели - и я убью первого, и второго, и тысячного человека из толпы... И вся жизнь в одних твоих глазах, в одном движении!» И Лю­ба, знавшая, что ее Сашура приобрел пистолет, чтобы в случае отказа быстро свести счеты с этой «неидеальной» жизнью, не рискнула брать грех на душу и сказала «да», наивно веря, что семейная жизнь все расставит по своим местам.




Женщина «в дрейфе»

...Наутро после первой «брачной ночи» Люба Блок вышла из спальни с красными от слез глазами и осунувшимся бледным лицом. Но она и не думала сдаваться! Подобно Скарлет О'Харе, намеренной вернуть своего Рета Батлера, она была полна отчаянной решимости. Чего бедняжка только не делала! В ход пошли все традиционные женские средства обольщения: наряды от самых модных петербургских портних, белье из Парижа, приворотные зелья от деревенских знахарок и даже легкий флирт с лучшим другом Блока Андреем Белым. Лишь осенью 1904 года Любе удалось «совратить» своего законного супруга, но, увы, долгожданная близость не принесла им обоим удовольствия. «Не могу сказать, чтобы я была наделена бурным темпераментом южанки. Я северянка, а темперамент северянки - шампанское замороженное. Только не верьте спокойному холоду прозрачного бокала, весь искрящийся огонь его укрыт лишь до времени», - напишет позже Любовь Дмитриевна в своих мемуарах.
Но тогда в ней что-то сломалось. Она смирилась со своей судьбой и решила жить так, как хочет Сашенька. Принять его правила и стать «свободной, как птица». Другими словами, она ударилась «во все тяжкие». Сначала она стала любовницей поэта Георгия Чулкова. И когда туманные слухи об этой связи дошли до Блока, объяснила это просто: «Я же верна моей настоящей любви, как и ты? Курс взят определенный, так что дрейф в сторону не имеет значения, не правда ли, дорогой?»... И поскольку «дорогому» нечего было на это ответить, Люба стала «дрейфовать» от одного романа к другому. Она увлеклась театром, играла небольшие роли у Мейерхольда, гастролируя с театром по России. О каждом новом любовнике она честно писала Блоку, не забывая приписывать в конце неизменное: «Люблю тебя одного в целом мире». Блок все больше замыкался в себе, наблюдая, как «идеальная любовь» терпит крах.




Однажды на гастролях в Могилеве Люба сошлась с начинающим актером Константином Лавидовским, выступавшим под псевдонимом Дагоберт. «В нем и во мне бурлила молодая кровь, оказавшаяся так созвучной на заветных путях, - напишет она спустя много лет в своих воспоминаниях- И начался пожар, экстаз почти до обморока, может быть, и до потери сознания - мы ничего не знали и не помнили и лишь с трудом возвращались к миру реальности». К суровой реальности ее вернуло известие о беременности. Было и стыдно и страшно, но Блок, который в юности переболел сифилисом и не мог иметь детей, выслушал признание жены с радостью: «Пусть будет ребенок! Раз у нас нет, он будет общий»... Но и этого счастья Бог им не судил: новорожденный мальчик скончался, прожив на свете всего восемь дней. Блок очень тяжело пережил эту смерть, сам похоронил младенца и часто потом навещал его могилу в одиночестве.

От «Снежной Девы» до «Кармен»

  ...Почему они не расстались после этого? До конца своих дней этот вопрос будет мучить Любовь Дмитриевну: все-таки они очень любили друг друга, но «странною любовью». Ах, если бы только ее Сашура был так же равнодушен к прелестям других женщин, как и к ее собственным, все могло быть иначе. «В конце концов, - думала Любовь Дмитриевна, - Гиппиус с Мережковским тоже живут как брат и сестра, и ведь счастливы при этом?» Но, увы, влюбляясь в других дам, Блок отнюдь не был монахом. В конце 1900-х годов он увлекся красавицей-актрисой Натальей Волоховой, которую тут же назвал своей «Снежной Девой»: «Посвящаю эти стихи Тебе, высокая женщина в черном, с глазами крылатыми и влюбленными в огни и мглу моего снежного города».




    Роман развивался настолько стремительно, что Блок даже подумывал о разводе с Любой. Та не стала дожидаться неприятной семейной сцены и сама пришла к Волоховой домой «поговорить по душам»: «Я пришла к вам как друг, - начала она прямо с порога, не дав изумленной актрисе и рта открыть. - Если вы действительно сильно любите моего Сашу, если с вами он будет счастливее, чем со мной, я не буду стоять на пути. Забирайте его себе! Но... вы должны знать: быть женой великого Поэта - это тяжелая ноша. К Сашеньке нужен особый подход, он нервен, его дед умер в психиатрической лечебнице, да и мать страдает эпилептическими припадками, а он к ней очень привязан... В общем, решайте сами, но трижды подумайте!» И умница Волохова предпочла... поскорее порвать с Блоком, а в своих воспоминаниях и вовсе написала, что ни «поцелуев на запрокинутом лице», ни «ночей мучи­тельного брака» между ними не было и в помине, а была «одна только литература». Выиграла ли от этого разрыва Любовь Дмитриевна? К сожалению, нет. Блок по-прежнему уверял, что любит одну ее, но смотрел совсем в другую сторону. Его следующая пассия была полной противоположностью Волоховой: статная, пышнотелая, рыжеволосая оперная певица Любовь Лельмас сразила его наповал в роли Кармен, под именем которой и осталась в его стихах.
  Это было похоже на безумие: Блок пропадал на всех ее концертах, зачастую они вместе выступали на поэтических вечерах, затем он провожал ее до дома и... оставался там на несколько дней. «Я не мальчик, я много любил и много влюблялся, -писал он ей в одном из писем. - Не знаю, какой заколдованный цветок Вы бросили мне, но Вы бросили, а я поймал...».

In vino Veritas

  ...Но и этот волшебный цветок быстро завял. В конце жизни Блок все чаще искал любви там, где когда-то впервые познал ее вкус: у продажных женщин из дешевых борделей на Лиговке. Располневшие «мадам», провожая нескромным взглядом сутулую фигуру Блока, наставляли своих девушек: «Будьте с ним поласковее, кошечки мои, это известный поэт, глядишь, и вам чего посвятит!» Но Блоку в то время уже давно не писалось. Он чувствовал себя разбитым и старым, в революции разуверился, идеалы растерял и все чаще забывался за бутылкой дешевого портвейна, повторяя в полубреду строки, написанные в прошлой жизни: «Ты право, пьяное чудовище! Я знаю: истина в вине». Он безумно скучал по своей Любаше и в то же время понимал, что их разделяет пропасть. В 1920 году она поступила на работу в театр Народной комедии, где тут же попала под обаяние актера Жоржа Лельвари, известного широкой публике как «клоун Анюта». Но и Блока вырвать из своего сердца ей не удавалось. «Я в третий раз зову тебя, мой Лаланька, приезжай ты ко мне, - писала она ему в письме из гастролей. - Сегодня Вознесение, я встала ровно в семь часов и пошла на Детинец, там растут березы и сирень, зеленая трава на останках стен, далеко под ногами сливаются Пскова и Великая, со всех сторон белые церквушки и голубое небо. Мне было очень хорошо, только отчаянно хотелось, чтобы и ты был тут и видел...».




Но Блок тяжело болен и не может приехать. Он не выходит даже из своей нетопленой квартиры. Он бредит наяву и никого не хочет видеть. Мнение врачей по вопросу, что же с ним происходит, разделились: болезнь сердца? Неврастения? Истощение? Или все сразу?.. Узнав об этом от друзей, Менделеева срочно возвращается домой и ухаживает за мужем как за малым ребенком. Она как-то ухитряется доставать продукты в голодном Петрограде 1921 года, обменивает свои драгоценности на лекарства для Сашеньки и не отходит от него ни на шаг. Понял ли несостоявшийся Дон Кихот, какое сокровище потерял, упиваясь химерами «любви по Соловьеву»? Наверное, да, если незадолго до смерти посвятил Любе такие строки:
  «...Эта прядь - такая золотая, Разве не от старого огня? -Страстная, безбожная, пустая, Незабвенная, прости меня!».




7 марта 1921 года поэта не стало. По одной из версий - просто от голода. Но Ходасевич написал загадочно: «Он умер как-то «вообще», оттого, что был болен весь, оттого, что не мог больше жить». Любовь Дмитриевна пережила своего мужа на 18 лет, под венец больше не ходила, написала трогательные мемуары и умерла также при странных обстоятельствах. Однажды, поджидая к себе двух женщин из Литературного архива, чтобы передать туда свою переписку с Блоком, она едва успела открыть им дверь, как покачнулась, рухнула на пол без памяти и напоследок жалобно произнесла одно-единственное: «Са-а-шенька!».

Что же ты потупилась в смущеньи?
Погляди, как прежде, на меня,
Вот какой ты стала - в униженьи,
В резком, неподкупном свете дня!

Я и сам ведь не такой - не прежний,
Недоступный, гордый, чистый, злой.
Я смотрю добрей и безнадежней
На простой и скучный путь земной.

Я не только не имею права,
Я тебя не в силах упрекнуть
За мучительный твой, за лукавый,
Многим женщинам суждённый путь...

Но ведь я немного по-другому,
Чем иные, знаю жизнь твою,
Более, чем судьям, мне знакомо,
Как ты очутилась на краю.

Вместе ведь по краю, было время,
Нас водила пагубная страсть,
Мы хотели вместе сбросить бремя
И лететь, чтобы потом упасть.

Ты всегда мечтала, что, сгорая,
Догорим мы вместе - ты и я,
Что дано, в объятьях умирая,
Увидать блаженные края...

Что же делать, если обманула
Та мечта, как всякая мечта,
И что жизнь безжалостно стегнула
Грубою верёвкою кнута?

Не до нас ей, жизни торопливой,
И мечта права, что нам лгала. -
Всё-таки, когда-нибудь счастливой
Разве ты со мною не была?

Эта прядь - такая золотая
Разве не от старого огня? -
Страстная, безбожная, пустая,
Незабвенная, прости меня!