А. П. Чехов: Привычка жениться (часть 1)

А.П. Чехов. Фотография 1881 года.

В ЛАВКЕ
Отец, Павел Егорович, таганрогский купец второй гильдии, происходил из крепостных крестьян (его отец, дед Чехова, разбогатев, выкупил и себя, и свою семью). Но был даже по-своему просвещенным человеком. Любил музыку, играл на скрипке, малевал иконы и свято верил в пользу образования. Но вот сыновей своих лупил нещадно, будто самый дремучий мужик. Мальчики Чеховы, просыпаясь по утрам, гадали: будут их сегодня пороть или нет. Чаще всего пороли. А после — что самое унизительное — им еще следовало поцеловать карающую отцовскую руку...
Антон лет с пяти должен был помогать отцу в лавке. Это была лавка колониальных товаров, где продавалось все подряд: чай, помада для волос, перочинные ножи, специи, рис, прованское масло, пуговицы, копченая рыба, мармелад, слабительное, маслины, керосин, мышеловки, веники, сигары... Все это уживалось в мирном соседстве, вот разве что чай отдавал рыбой, кофе — керосином, а веники — корицей, так что покупателей в лавке было немного. Однажды в бочке с дорогим оливковым маслом обнаружилась утонувшая крыса. Вылить масло было бы разорением. Потихоньку от покупателей процедить и прокипятить, как сделал бы любой купец, Павел Егорович не догадался. Он просто выкинул из бочки утопленницу и пригласил в лавку священника — освятить масло и отслужить молебен. Это было слишком дико даже для провинциального Таганрога. В лавку с тех пор совсем перестали заглядывать покупатели, и Павел Егорович семимильными шагами пошел к полному разорению...
В Таганроге самыми богатыми людьми были греки, и отец отдал Антона с братом Александром в греческую школу, думая, что это поможет им в будущем сделать карьеру. Преподавание там велось на греческом языке, но учитель заверил Павла Егоровича, что мальчики быстро втянутся и станут понимать по-гречески. И действительно, отличные оценки в табелях за первый год у обоих братьев свидетельствовали, что мальчики втянулись. Вот только, когда отец попросил их поговорить с кем-то из греков, выяснилось, что ни Александр, ни Антон ни слова на этом языке не знают. Оказывается, целый год они терпеливо просидели в классе, слушая тарабарщину. И им даже в голову не приходило жаловаться: все занятия в их детском мире были в равной степени скучны и бессмысленны, и мальчики думали, что иначе и быть не может...
К счастью, в русской гимназии, куда их перевели (после жесточайшей порки за неуспехи в греческом), дело пошло живее. Антон довольно рано осознал, что должен учиться и что это — его единственный шанс выбиться в люди из ненавистного мира купеческой лавочки. И даже когда отец, окончательно разорившись, бежал от долгов в Москву и вскоре за ним туда перебралась вся семья, 16-летний Антон остался в Таганроге доучиваться в гимназии. Как он прожил несколько лет совершенно один в городе, без денег и даже без крова (дом Чеховых отошел в уплату кредиторам) — один Бог ведает... Но дело было сделано — гимназия окончена, и Чехов поступил в Московский университет на медицинский факультет.
В Москве Антон нашел свое семейство в самом плачевном состоянии. Отец теперь целыми днями сидел дома и пил горькую. Мать страшно постарела и была изнурена грошовой работой (стиркой, починкой белья). Братья, увы, тоже увлекались вином и ничего не могли заработать. Все это шумное, вздорное, нищее семейство Антону пришлось взвалить на себя.
До получения диплома врача нужно было еще дожить, и Чехов нашел для себя временный, как ему тогда казалось, заработок — писать в газеты фельетоны. И вскоре вся Россия стала зачитываться веселыми «пустячками» с подписью Чехонте. Со временем рассказы делались все более мастерскими, глубокими, но вместо прежнего веселья в них стала сквозить тоска и безысходность. Что неудивительно — Чехов жил не слишком весело, хотя из нищеты удалось выбраться (со временем он, внук крепостного, даже сумел, хотя и в долг, приобрести имение под Москвой, в Мелихово, чем страшно гордился). А тут еще чахотка... Неудивительно, что надевать на себя новый хомут — супружеский — Чехов не торопился.

 

Осень 1889 года. Чехову 29 лет. Он — уездный доктор и уже знаменитый писатель. «Медицина — законная жена, литература — любовница», — определял сам Антон Павлович. Выбрать что-то одно он, обремененный многочисленной семьей и долгами, просто не мог. Хотя разъезды по раскисшим сельским дорогам, скарлатина, дифтерия, катары, глисты и вечная борьба с тифом безмерно утомляли его, уже пять лет больного туберкулезом, кашлявшего кровью. Да и «любовница-литература» в последнее время что-то капризничала. Пьесы «Иванов» и «Леший» на сцене успеха не имели, рассказы, с каждым годом становившиеся все менее веселыми, публика стала поругивать... Дома — тоже нехорошо. Пьющий отец, забитая мать, три брата, один другого бестолковее. Они вечно влипали в какие-то истории, и Антону нужно было выручать... Одна радость — сестра Маша. Деловитая, собранная, преданная, она была его правой рукой во всех делах, а хозяйство так вообще полностью лежало на ней: и дом, и огород, и яблоневый сад, и работники, и вечные гости... Друзья и просто малознакомые люди, званые и незваные, приезжали к Антону Павловичу и жили, кто сколько вздумает. «Всякий проезжий интеллигент считает должным заехать ко мне и погреться, а иногда даже и ночевать остаться, — жаловался Чехов. — Одних докторов целый легион!» Впрочем, все это многолюдство скрашивало его однообразную, не слишком веселую жизнь... В сущности, ему давно пора было жениться. Да все как-то не складывалось...
Нет, дамского внимания он был отнюдь не лишен.



А.П. Чехов. Фотография 1890 г.

Высокий рост, тонкое, правильное лицо, смеющиеся глаза, мягкий голос, неизменное остроумие (не говоря уж о таланте и славе) — все работало на него. Вокруг Антона Павловича вечно увивалась целая стайка поклонниц, между которыми он весьма успешно маневрировал. Была петербургская писательница Лидия Авилова, замужняя дама, воспылавшая к Чехову внезапной, экзальтированной любовью. Уверявшая, к примеру, что они любили друг друга в прошлой жизни. Чехов подхватывал: «Мы не успели тогда пожениться, потому что погибли в кораблекрушении» — и, импровизируя, накручивал вокруг этого столько самых диковинных подробностей, что только Авилова могла не понять, что он над ней подшучивает... Была еще учительница музыки в местной сельской школе, некрасивая, нервная, нелепо-нарядная, вся в каких-то рюшечках, Александра Похлебина, за худобу прозванная Антоном Павловичем Вермишелевой. Ее истеричная, плаксивая любовь к нему, со страстными признаниями, обвинениями, угрозами покончить с собой, походила на паранойю... Была еще другая учительница — мужеподобная, ширококостная, громогласная Ольга Кундасова — дама всесторонне образованная, преподававшая языки, математику и астрономию (ученые беседы с ней не раз скрашивали Антону Павловичу одинокие вечера). Были еще мимолетные распутные актрисы. Женщин вокруг увивалось много, но жениться было решительно не на ком.
И вот в ту осень 1889 года в доме Чеховых появилось новое лицо. Подруга Маши — 19-летняя Лидия Мизинова. Все называли ее Лика, и это нежное имя ей шло. У нее были очень густые пепельные локоны, чудесные серые серьезные глаза под соболиными бровями и немного застенчивая и при этом очень простая манера держаться. Чехов поглядывал на нее с интересом, но, казалось, в толпе барышень никак не выделял. А через два месяца он объявил, что уезжает. Далеко. Надолго. На Сахалин — туда, где содержались каторжане. Зачем — до конца не понимал никто...
Говорили, что у него творческий кризис, подозревали в подражании Достоевскому. А может, Пржевальскому, путешествовавшему на Восток. Сам Чехов утверждал, что устал от суетности литературной среды, что ему необходимо окунуться в самую гущу русской действительности... Его отговаривали, но Антон Павлович твердо стоял на своем. На Ярославский вокзал его пришла провожать целая толпа (родные, друзья). Тепло попрощавшись со всеми, Чехов — к последней — подошел к Лике. И подал ей конверт. Там оказалась его фотография с надписью: «Добрейшему созданию, от которого я бегу на Сахалин и которое оцарапало мне нос. P.S. Эта надпись ни к чему меня не обязывает». Как все это понимать, Лика решительно не знала. Впрочем, решила ждать Чехова, в которого успела влюбиться по обыкновению всех окружавших его барышень.
Путешествие длилось более семи месяцев. Сначала на пароходе от Ярославля до Перми, потом через Сибирь в наемном экипаже («Посадили меня, раба Божьего, в корзинку-плетушку и повезли на паре, — описывал Антон Павлович. — Сидишь в корзине, глядишь на свет Божий, как чижик, и ни о чем не думаешь»)... Потом — снова водой. Не прошло и трех месяцев, как Чехов достиг цели. На Сахалине поселился в доме коллеги — тюремного врача. Подобно Пржевальскому, переписывавшему население в Уссурийском крае, произвел перепись Сахалина — самолично и по собственной инициативе, — для чего заказал в местной типографии десять тысяч опросных листов, которые сам и заполнил, опрашивая жителей. Осмотрел рудники и шахты, где работали каторжане. Присутствовал при порке плетьми. Сделал вывод, что на Сахалине царят безысходное уныние, самоуправство и беззаконие, и отправился в обратный путь. На этот раз — на комфортабельном пароходе «Петербург», шедшем до Одессы, огибая Азию.

Возвращение с Сахалина. На пароходе Петербург, октябрь-ноябрь 1890 г. А.П. Чехов и мичман Г.Н. Глинка с мангустами.

Соскучившиеся родные, предупрежденные телеграммой, помчались встречать Антона в Тулу. Нашли его в вокзальном буфете, окруженным толпой любопытных: Чехов показывал трех мангустов, купленных на Цейлоне. В доме Чеховых эти мангусты — зверьки шустрые, неугомонные и пронырливые — устроили такой бедлам, что двоих из них пришлось отдать в Московский зоопарк. Впрочем, оставшийся мангуст по кличке Сволочь и один прекрасно справлялся, разоряя дом...
 

ТАКАЯ ЧУДНАЯ ИГРА
Едва Чехов вернулся, в дом стали наведываться все те же барышни. Похлебина-Вермишелева, умная Кундасова, и... Лика. Теперь Чехов уже не скрывал, что его совершенно по-особому тянет к этой сероглазой девушке. Когда они были окружены людьми — искали друг друга глазами и, казалось, хотели очень многое сказать. Когда вдвоем гуляли по парку — смущенно молчали. Когда Лика возвращалась в Москву, Чехов писал ей письма, в которых был куда смелее, чем в разговорах. Впрочем, тон писем всегда был шутлив, и дальше полупризнаний дело не шло. К примеру, Антон Павлович просил передать Ликиному ухажеру: «Если ты, сукин сын, не перестанешь ухаживать за Ликой, то я тебе, сволочь этакая, воткну штопор в то место, которое рифмуется с Европой. Разве ты не знаешь, что Лика принадлежит мне и что у нас уже есть двое детей?» Понятно, что шутка, но для влюбленной девушки — головокружительная. Или вот еще: «В Вас, Лика, сидит большой крокодил, и в сущности я хорошо делаю, что слушаюсь здравого смысла, а не сердца, которое Вы укусили. Дальше, дальше от меня! Или нет, Лика, куда ни шло: позвольте голове моей закружиться от Ваших духов и помогите мне крепче затянуть аркан, который Вы уже забросили мне на шею». Как будто она не хотела затянуть этот аркан! Но вот, спрашивается, как? Этого Лика не знала. Иногда Чехов делался с ней мрачен, равнодушен и холоден, а потом внезапно снова приближал ее, занимался только ею одной, кружил в вихре выдумок, шуточек, колкостей, за которыми сквозила нежность. Это был упоительный аттракцион — Лику то ошпаривала волна счастья и надежды, то леденило отчаяние.

И вот однажды, распечатав его письмо, девушка вспыхнула: вот оно! Чехов писал: «Лика! Я люблю Вас страстно, как тигр, и предлагаю Вам руку». Свет померк у нее перед глазами, и она не сразу смогла продолжить читать. А когда смогла, увидела подпись: «Предводитель дворняжек Головин-Ртищев. P.S. Ответ сообщите мимикой. Вы — косая». Какое разочарование! Снова шутка.
Так продолжалось месяц за месяцем. Игра была двусмысленной, компрометирующей Лику, порой жестокой, но мгновениями это делало девушку немыслимо счастливой. Она надеялась, что он просто колеблется, выжидает... А Чехов тем временем писал приятелям: «Жениться я не хочу, да и не на ком. Мне было бы скучно возиться с женой. А влюбиться весьма не мешало бы. Скучно без сильной любви». И еще: «Извольте, я женюсь. Но дайте мне такую жену, которая, как луна, являлась бы на моем небе не каждый день. Счастья же, которое продолжается от утра до утра, я не выдержу». Он признавался, что больше всего его пугает слово «навеки». Чехов пытался вообразить это самое «навеки» с одной, пусть даже любимой, женщиной, и... в его представлении это выходило слишком похоже на рабство. А ведь недаром Антон Павлович говорил, что «всю жизнь по капле выдавливал из себя раба», — он знал, что это такое...



 

«ПОПРЫГУНЬЯ»
Напрасно Лика Мизинова ждала от Чехова предложения. В конце концов она и сама поняла, что Антону Павловичу доставляет удовольствие сама игра с ней и ни о чем большем он даже не помышляет. Тогда барышня попыталась сбежать от Чехова... к его другу художнику Левитану.
В те времена у Левитана был громкий роман с замужней дамой, женой полицейского врача Дмитрия Павловича Кувшинникова. Софье Петровне было уже за сорок. По всеобщему мнению, она была некрасива, смугла, как мулатка, зато могла похвастаться великолепной фигурой и артистизмом. Она брала у Левитана уроки живописи, прекрасно играла на фортепиано и по праву гордилась тем, что у нее самый оригинальный дом в Москве. В столовой соседствовали турецкие шелковые подушки и русские крестьянские рушники. В гостиной на окнах вместо занавесок красовались рыбацкие сети. В спальне разгуливал журавль...
У Кувшинниковой вечно собиралась артистическая публика. Муж Дмитрий Павлович к гостям почти не выходил: он много работал, а отдыхать предпочитал в уединении кабинета, играя сам с собою в шахматы... Но около полуночи он всякий раз исполнял ритуал приглашения гостей к столу. При этом Софья Петровна обыкновенно восклицала что-нибудь вроде: «Дмитрий! Кувшинников! Дай я пожму твою честную руку! Господа, смотрите, какое у него выразительное, великолепное лицо!» Муж, конечно, знал, что Софья Петровна изменяет ему с Левитаном, — это делалось почти открыто. Но он смирился и ни в чем не препятствовал своей оригиналке-жене...
И вот теперь к любовному треугольнику присоединилась еще и Лика. Она собралась на Волгу на этюды с Кувшинниковыми и Левитаном. Последний отчитывался Чехову: «Пишу тебе из того очаровательного уголка, где все, начиная с воздуха и кончая, прости Господи, последней что ни на есть букашкой на земле, проникнуто ею, ею — божественной Ликой! Ее еще пока нет, но она будет здесь, ибо она любит не тебя, белобрысого, а меня, волканического брюнета». Антон не подал виду, что задет. Но очень скоро в журнале «Север» вышел его рассказ «Попрыгунья». У героини была внешность Лики и судьба Софьи Петровны. Распутный художник, соблазнивший ее, выглядел карикатурно, но в нем легко угадывался Левитан...
«Это пасквиль!» — неистовствовал Левитан. Кувшинникова рыдала. Недоволен был даже ее никогда ни во что не вмешивавшийся муж: знакомые посмеивались за их спинами... А Чехов еще притворно оправдывался: «Можете себе представить, одна знакомая моя, 42-летняя дама, узнала себя в двадцатилетней героине «Попрыгуньи». Главная улика — дама пишет красками, муж у нее доктор, и живет она с художником». Кувшинниковы в резких выражениях отказали Антону Павловичу от дома, Левитан порывался вызвать коварного друга на дуэль. Одна Лика была счастлива: так, значит, Чехову она не безразлична и он не намерен уступать ее Левитану!
Чехов и сам понимал: пора на что-то решаться. И вот после стольких лет уверток и сомнений Антон Павлович поехал в Москву, к Лике, капитулировать. Ему было страшно, как Подколесину в гоголевской «Женитьбе»... А тут как-то сразу по приезде подвернулась знакомая — откровенно распутная, веселая, склонная к экспериментам в любви поэтесса Татьяна Щепкина-Куперник. И Чехов, желая как можно дальше оттянуть страшный момент сватовства, позволил утянуть себя в гости... А там была актриса Лидия Яворская, тоже весьма распутная дама, желавшая заполучить знаменитого Чехова в любовники. Словом, эти две «сирены» мгновенно завлекли Чехова в свой омут.



Лика была страшно оскорблена. Антон Павлович в открытую изменял ей, а она даже не имела права протестовать. Кто она? Не жена, не невеста, даже не любовница... Лика написала Чехову совершенно безумное письмо: «За что так сознательно мучить человека? Неужели доставляет это удовольствие? Самое горячее желание мое — вылечиться от этого ужасного состояния, в котором я нахожусь, но это так трудно самой. Умоляю Вас, не зовите меня к себе, не видайтесь со мной». Чехов ответил ей шуткой: «Вы выудили из словаря иностранных слов слово «эгоизм» и угощаете меня им в каждом письме. Назовите этим словом Вашу собачку»... И очень скоро все пошло почти по-прежнему. Почти — потому что хуже для Лики.
Теперь Чехов, бывало, сравнивал ее с Похлебиной, которая «тоже когда-то грозилась убить себя штопором». Не особенно стесняясь, заводил мимолетные «плотские» романы, оставляя Лику на положении постоянной, но платонической возлюбленной, потенциальной невесты. Впрочем, бывало, дразнил ее возможностью женитьбы на ком-то другом: «В жизни у меня крупная новость, событие... Женюсь? Угадайте: женюсь? Если да, то на ком? Нет, я не женюсь, а продаю свои произведения». Бывало, он снова загорался страстной любовью к Лике. И тут же остывал и куда-нибудь уезжал от нее. К примеру, в Европу.
Надолго. И ей не писал, и в письмах родным даже не спрашивал о ней, куда больше интересуясь, как там без него поживает мангуст Сволочь. Выказывать обиду влюбленная барышня не решалась. Не в силах выпутаться из своего ложного положения. Лика в конце концов с тоски бросилась в объятия самого пустого из чеховских приятелей — литератора Игнатия Потапенко. Мало того, что Потапенко все держали за шута горохового. Он еще и был женат. В те дни Лика писала Чехову: «Я прожигаю жизнь, приезжайте помогать поскорее прожечь ее, потому что чем скорее, тем лучше. Вы когда-то говорили, что любите безнравственных женщин, — значит, не соскучитесь и со мной. Я гибну, гибну день ото дня». Чехов приехал, но предпринять что-то не захотел или не смог. Вскоре Потапенко увез Лику за границу, где, как выяснилось, у него была... вторая жена. Этот человек, кроме прочего, был еще и двоеженцем. В общем, он бросил Лику одну где-то в Швейцарии, беременную и несчастную. Родившийся ребенок долго не прожил...

--------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------
продолжение следует.