Над пропастью во ржи

Мне тогда было шестнадцать,  а теперь мне уже  семнадцать,  но  иногда я так держусь,  будто мне лет тринадцать,  не больше.  Ужасно нелепо выходит,  особенно потому, что во мне шесть футов и

два с половиной дюйма,  да и волосы у меня с проседью.  Это правда. У меня

на  одной стороне,  справа,  миллион  седых  волос.  С  самого детства.  И

все-таки  иногда я держусь,  будто мне лет двенадцать.

 Живу я в Нью-Йорке, и думал  я  про  тот  пруд,  в

Центральном  парке,  у  Южного  выхода:  замерзает  он  или  нет,  а  если

замерзает, куда деваются утки? Я не мог  себе  представить, куда  деваются

утки, когда пруд покрывается льдом  и  промерзает  насквозь.  Может  быть,

подъезжает грузовик и увозит их куда-нибудь в зоопарк? А может, они просто

улетают?

Я ужасный лгун - такого вы никогда в жизни не видали. Страшное  дело.

Иду в магазин покупать какой-нибудь журнальчик, а если меня вдруг  спросят

куда, я могу сказать, что иду в оперу. Жуткое дело!

Пока я учился в Пэнси, я жил  в  новом  общежитии,  в  корпусе  имени

Оссенбергера, был  тут  один такой, учился раньше в Пэнси. А когда закончил, заработал  кучу  денег  на похоронных  бюро.  Он  их  понастроил  по  всему  штату  -  знаете,  такие похоронные бюро, через  которые  можно  хоронить  своих родственников  по дешевке -  пять  долларов  с  носа.  Вы  бы  посмотрели  на  этого  самого Оссенбергера. Ручаюсь, что он  просто  запихивает  покойников  в  мешок  и бросает в речку. Так вот этот тип пожертвовал на Пэнси кучу  денег  и  наш корпус назвали в его честь. И  нам  он советовал всегда молиться богу - беседовать с ним в любое  время. - "Я, говорит, разговариваю с Христом по душам. Даже когда веду машину". Я чуть не  сдох.

Воображаю, как этот сукин сын переводит машину на первую скорость,  а  сам

просит  Христа послать ему побольше покойничков

А увлекают меня такие книжки,  что как их дочитаешь до конца - так сразу подумаешь: хорошо

бы, если бы этот писатель стал твоим лучшим другом и чтоб с ним можно было

поговорить по телефону,  когда захочется.  Но это редко бывает…

Наконец мне надоело сидеть на умывальнике, я соскочил и стал отбивать

чечетку, просто для смеху. Хотелось поразмяться - а  танцевать  чечетку  я

совсем не умею. Но в умывалке пол каменный,  на нем очень здорово отбивать

чечетку.  Я стал подражать одному актеру из кино.  Видел его в музыкальной

комедии.  Ненавижу кино до  чертиков,  но ужасно люблю изображать актеров.

По субботам у нас всегда бывал один и тот  же  обед.  Считалось,  что

обед  роскошный,  потому  что  давали  бифштекс.

     Могу  поставить  тысячу  долларов,  что  кормили  они  нас бифштексом

потому, что по воскресеньям к ребятам приезжали родители, и старик Термер,

вероятно, представлял себе,  как чья-нибудь мамаша спросит своего дорогого

сыночка,  что ему вчера давали на обед, и он скажет  -  бифштекс.  Все это

жульничество. Вы бы посмотрели на эти бифштексы. Жесткие как подметка, нож

не берет.

Вообще  я  не особенно люблю описывать всякие дома и комнаты. Я взял  и  стал  описывать бейсбольную  рукавицу  моего  братишки  Алли.  Эта  рукавица  была   очень живописная, честное  слово.  У  моего  брата,  у  Алли,  была  бейсбольная

рукавица на левую руку. Он был левша. А живописная она была потому, что он

всю ее исписал стихами - и ладонь и кругом, везде.  Зелеными чернилами. Он

написал эти стихи, чтобы можно было их читать, когда мяч к нему не  шел  и

на поле нечего было делать. Он умер. Заболел белокровием и  умер  18  июля

1946 года, когда мы жили в Мейне.

В ту ночь,  как Алли умер,  я ночевал в гараже  и  перебил  дочиста все стекла,

просто кулаком,  не знаю зачем. Я даже хотел выбить стекла в машине - в то

лето  у  нас был "пикап",  -  но уже разбил себе руку  и ничего не мог.  Я

понимаю, что это было глупо,  но я сам не соображал,  что делаю,  а  кроме

того,  вы не знаете, какой был Алли.  У меня до сих пор иногда болит рука,

особенно в дождь,  и кулак я не могу сжать крепко, как следует, но в общем

это ерунда.

А в окошке гостиницы напротив   я видел, как мужчина и женщина брызгали друг в друга водой изо рта. Может, и не водой, а коктейлем, я не видел, что у них в стаканах. Сначала он наберет полный рот и как фыркнет на нее!  А  потом она на него, по очереди, черт их дери! Вы бы на них посмотрели!  Хохочут  до  истерики,

как будто ничего смешнее не видали.  Я не шучу,  в  гостинице  было  полно

психов. Я, наверно, был единственным нормальным среди них, а это не так уж

много.

Плохо то, что на такую пошлятину смотришь не отрываясь, даже когда не

хочешь. А эта девица, которой брызгали водой в физиономию, она  даже  была

хорошенькая. Вот  в  чем  мое  несчастье.  В  душе  я,  наверно,  страшный

распутник. Иногда я представляю себе ужасные  г а д о с т и,  и  я  мог бы

даже сам их делать, если б представился случай. Мне даже  иногда  кажется,

что, может быть, это даже приятно, хоть и гадко. Например, я даже понимаю,

что, может быть, занятно, если вы  оба  пьяны,  взять  девчонку  и  с  ней

плевать друг дружке в физиономию водой или там коктейлем.  Но,  по  правде

говоря, мне это  н и ч у т ь не нравится. Если разобраться, так это просто

пошлятина. По-моему, если тебе не нравится девушка, так нечего с ней валять

дурака, а если она тебе нравится, так нравится  и  ее  лицо,  а  тогда  не

станешь безобразничать и плевать в нее чем попало. Плохо  то,  что  иногда

всякие глупости доставляют удовольствие.

Считается, что это ужасно изысканный бар,  и все пижоны туда так и лезут. А три раза за вечер там выступали эти француженки,  Тина и Жанин, играли на рояле и пели. Одна играла на рояле совершенно мерзко,  а другая пела песни либо непристойные, либо французские.  Та,  которая пела,  Жанин, сначала выйдет к микрофону и прошепелявит,  прежде чем запоет. Скажет: "А теперь ми вам спойемь маленки песенка "Вуле ву Франсэ".  Этот песенка про ма-а-аленки франсуски дэвюшка, котори приехаль в ошен болшой город,  как Нуу-Йорк, и влюблял в ма-аленьки малшику  из  Бруклин.  Ми  увэрен,  что  вам  ошен понравиль!" Посюсюкает, пошепелявит,  а  потом  споет  дурацкую  песню  наполовину   по-английски, наполовину по-французски, а все пижоны начинают с ума сходить от восторга. Посидели бы вы там подольше,  послушали бы, как эти подонки аплодируют, вы бы  весь  свет  возненавидели,  клянусь  честью.  А  сам  хозяин бара тоже скотина.  Ужасающий сноб.  Он с вами  ни  слова  не  скажет,  если  вы  не какая-нибудь важная шишка или знаменитость. А уж если ты знаменитость, тут он в лепешку расшибется,  смотреть тошно. Подойдет, улыбнется этак широко, простодушно - смотрите,  какой я чудный малый!

Наконец пруд отыскался. Он наполовину

замерз, а наполовину нет. Но никаких уток там не было. Я обошел весь пруд,

раз я даже чуть в него не упал, но ни одной-единственной утки не видел.  Я

подумал было, что они, может быть, спят на  берегу,  в  кустах,  если  они

вообще тут есть. Вот тут я чуть и не свалился в воду, но никаких  уток  не

нашел.

А теперь я вдруг стал думать, как  я  заболею  воспалением  легких  -

волосы у меня совершенно обледенели  -  и  как  я  умру.  Мне  было  жалко

родителей. Особенно маму, она все еще не пришла в себя после смерти  Алли.

Я себе представил, как она стоит и не знает, куда девать мои костюмы и мой

спортивный инвентарь. Одно  меня  утешало  -  сестренку  на  мои  дурацкие

похороны не пустят, потому что она еще маленькая.  Единственное  утешение.

Но тут  я  представил  себе,  как  вся  эта  гоп-компания зарывает меня на

кладбище, кладет на меня камень с моей фамилией и все такое.  А  кругом  -

одни мертвецы.  Да,  стоит только умереть, они тебя сразу же упрячут! Одна

надежда,  что, когда я умру, найдется умный человек и вышвырнет мое тело в

реку, что ли. Куда угодно - только не на это треклятое кладбище. Еще будут

приходить по воскресеньям,  класть тебе цветы  на  живот.  Вот  тоже  чушь

собачья! На кой черт мертвецу цветы? Кому они нужны?

     В хорошую погоду мои родители часто ходят на кладбище, кладут  нашему

Алли цветы на  могилу.  Я  с  ними  раза  два  ходил,  а  потом  перестал.

Во-первых, не очень-то весело видеть его на этом гнусном кладбище.  Лежит,

а вокруг одни мертвецы и памятники. Когда солнце светит, это  еще  ничего,

но два раза, - да, два раза подряд! - когда мы там были,  вдруг  начинался

дождь. Это было нестерпимо. Дождь шел прямо на чертово надгробье, прямо на

траву, которая растет  у  него  на  животе.  Лило  как  из  ведра.  И  все

посетители кладбища вдруг помчались как сумасшедшие к своим  машинам.  Вот  что меня взорвало. Они-то могут сесть в машины, включить радио и поехать в

какой-нибудь хороший ресторан обедать - все могут, кроме Алли. Невыносимое

свинство. Знаю, там, на кладбище, только его тело, а его душа на  небе,  и

всякая такая чушь, но все равно мне было невыносимо. Так  хотелось,  чтобы

его там не было. Вот вы его не знали, а если бы знали, вы бы меня  поняли.

Когда солнце светит, еще не так плохо, но солнце-то светит,  только  когда

ему вздумается.

      Действует на нервы, когда все орут: "Отклоняешься!"

А вот я почему-то люблю, когда отклоняются от темы. Гораздо интереснее слушать

Но понимаете, чаще всего ты сам не

знаешь,   что   тебе   интереснее,   пока  не   начнешь  рассказывать  про

н е и н т е р е с н о е. Бывает, что это от тебя не зависит. Но, по-моему,

надо  дать  человеку  выговориться,  раз он начал интересно рассказывать и

увлекся. Очень люблю, когда человек с увлечением рассказывает.

- Мне кажется, что ты несешься  к  какой-то  страшной  пропасти.  Но,

честно говоря, я и сам не знаю... да ты меня слушаешь?

- Пропасть, в которую ты летишь, - ужасная  пропасть,  опасная.  Тот,

кто в нее падает, никогда не почувствует дна. Он падает, падает без конца.

Это бывает с людьми, которые в какой-то момент своей  жизни  стали  искать

то, чего им не может дать их привычное окружение. Вернее, они думали,  что

в привычном окружении они ничего для себя найти не могут. И они  перестали

искать.  Перестали искать,  даже  не  делая  попытки что-нибудь найти

 Я себе представил, как маленькие  ребятишки  играют  вечером  в

огромном поле, во ржи. Тысячи малышей, и  кругом  -  ни  души,  ни  одного

взрослого, кроме меня. А я  стою  на  самом  краю  скалы,  над  пропастью,

понимаешь? И мое дело  -  ловить  ребятишек,  чтобы  они  не  сорвались  в

пропасть. Понимаешь, они играют и не видят, куда бегут, а тут я подбегаю и

ловлю их, чтобы они не сорвались. Вот и вся моя работа. Стеречь ребят  над

пропастью во ржи.