На холмах Аблинги

После праздника песни в Вильнюсе, веселых карна­валов, запрудивших ули­цы древнего города, ярких салю­тов, разноцветных фейерверков, не угасавших до восхода солнца над шпилями костела святой Ан­ны, еще прислушиваясь к мело­диям песен, которые в эти дни пели все, от мала до велика, я летел в Аблингу. Мне не хотелось расставаться с праздником, кото­рый возник как бы сам по себе, естественно и непринужденно, и от этого был легок и радостен, как прохладный ветерок на песча­ных берегах спокойного полновод­ного Няриса. Но меня тянуло в Аблингу, потому что, как бы ни был хорош праздник, и какими бы ты ни обзавелся друзьями в новом для тебя городе, и как бы тебе ни было радостно от их сдер­жанного обаяния, должен насту­пить час, когда вспоминаются те, без которых ты его праздну­ешь, — иначе душа твоя омерт­веет, и кто ты тогда?.. Добравшись до Клайпеды, я позвонил Бернардасу Алекнавичюсу, фотокорреспонденту.
 —Аблинга? — с легким при­балтийским акцентом переспросил он в трубку.  — У меня машина, можем ехать. Сейчас буду у гостиницы, десять минут...
Небо, которое все эти дни бы­ло по-прибалтийски жарким, ясно-синим, разом померкло, за­волоклось тучами, и по крыше машины   застучали   капли   дождя.  
—Знаешь, как мы его жда­ли, — сказал Бернардас, кивнув вперед, на шоссе, по которому уже хлестал быстрый косой ли­вень. — Очень жаркое лето в этом году в Литве, волновались за урожай. Но теперь будет хлеб...
Бернардас рассказывал еще что-то о буйном цветении садов, об озерах Тракая с сокровищами на дне, янтарных промыслах и дюнах Ниды, домике Томаса Ман­на, о тайнах литовских лесов, где осатанело кричат филины, сзы­вая на ночное пиршество всех чертей Жемайтии. Бернардас сам родом из жемайтийских крестьян, и рассказывал он так, как поло­жено человеку, любящему и знающему свой край. Но я рас­сеянно слушал его, и, мельком взглянув на меня, Бернардас по­чувствовал мое настроение, пред­ложил сигарету.
—Закури... В дождь помогает.
Я курил и вспоминал недавнюю встречу со стариком Ионасом в Вильнюсе, когда праздник был в самом разгаре. Старик Ионас си­дел один за столиком в кафе «Аист» и смотрел в окно   на ве- чернюю толпу. Но он не видел толпы. Он неспешно потягивал вино и был погружен в себя, только на какой-то миг лицо его в морщинах прояснялось, и тогда было заметно, что глаза у него невеселы. В этот миг я и кивнул ему как старому приятелю.
—Хороших праздников, — приветствовал я. — Все поют, может, и мы...
—Пой, сынок, — ответил ста­рик, и в глазах его блеснула улыбка. — Чего ж тебе не петь? Сегодня   все   поют,   это точно.
—Может, вместе? — спро­сил я. —Нет, не смогу я... — теперь он смотрел мне прямо в глаза. — Вот сижу здесь и деревню нашу вспомнил, Аблингу. Сожгли ее фашисты. Вот в такое лето со­жгли, в это время. Ни одного до­ма не оставили. И убили всех. Я вот жив остался и еще кое-кто... Лучше бы и меня...
—Зачем же так... Жить всегда надо.
—Надо, но плохо, что я не рассчитался с ними за всех. На­до было за всех. За Басу Луожите и Ионаса Бенюшиса...
—Они родные ваши? Да нет, они молодые были, хотели в тот день свадьбу спра­вить, и не удалось... Фашисты ривязали их вместе к сараю и сожгли. И Казиса Баркшиса уби­ли, и Изюдориса Луожиса, на­шего деревенского   скрипача.
—А Казис кто был? Казис был лучшим сватом в Аблинге. В тот день он сватал Басу и Ионаса, а Изюдорис, отец невесты, молодым на скрипке иг­рал. У нас положено во время сватовства на скрипке играть. Ну а эти, в черных рубахах, эсэ­совцы, приехали на мотоциклах и велосипедах, собрали всех и погнали за холм Жвагиняй, к большому рву, неподалеку от речки Дирстейки. Там и зверство­вали. А я в тот день за лесом на поле пахал, присел к вечеру отдохнуть, солнце уже заходило, слышу, пальба идет из-за холмов. Пришлось выжидать, что я мог один против них? Пошел в со­седние села, там узнал, что нем­цы пришли и всех убивают. На другой день тайком пробрался к селу, вижу — горит моя Аблинга. Хоть землю ешь от злости и горя...  


 —Случилось это на второй день войны, как только фашисты во­шли в Литву. Хотели сразу всех запугать, убивая невинных... Раз­ве   понять   было   душителям,   что их не запугаешь, только нена­висть разожжешь? Старик смолк. Затем, взглянув на   меня   с горечью,    продолжил: —Почтим   их   память,   сынок...
Мы   поднялись   из-за стола и молча выпили. И какое-то время стояли безмолвно в окружавшем нас  веселье.
—А потом пришла расплата за всех, — продолжал старик. — Расплата всегда приходит, сынок, это я тебе точно говорю...Главное, Аблинга продолжа­ет жить. И будет жить. Приезжай, увидишь... Пойдем на холм Жвагиняй. Они там как живые стоят. Я с ними говорю, и они вроде слышат меня. Спасибо нашим умельцам — Майорасу, Ужкурнису, Лукаускасу, Савицкасу... Всем, кто сделал памятники. Приезжай, сынок, — прощаясь, повторил старик, — спросишь Ионаса,   меня   там все   знают. ...Бернардас сбавил скорость и свернул с шоссе на проселочную дорогу. — Вон за теми лесами начнет­ся Аблинга.  


—А   кто   эти   люди,   кто сделал   памят­ники погибшим? — Лучшие   народные     мастера Литвы. Памятник скрипачу Изюдорису Луожису вырезал моло­дой мастер из Клайпеды Юозас Лукаускас. Свата Казиса Баркшиса создал Иполитас Ужкурнис из Вильнюса. Барбару и Антанаса — Ионас Игнотас... Скульпту­ры вырезаны из дерева, из море­ного дуба. Видишь, какие могу­чие деревья в этих лесах? Почти два месяца около тридцати че­ловек работали в Аблинге, не выезжая оттуда, работали даже ночами...
—Но резьба по дереву не главная их профессия?
—Нет, конечно, это душевная необходимость. Юозас Лукаус­кас, например, слесарь     судоремонтного завода, Иполитас Ужкурнис — рабочий...
—Но их работы знают в Литве?
—Еще бы И не только в Лит­ве. Например, у Витаутаса Майораса была персональная выстав­ка в Чехословакии. Потом его работы показывали в Польше, ГДР, Канаде, Италии, Америке... Многие произведения Иполитаса Ужкурниса выставлены в музеях Литвы. У него тоже была персо­нальная выставка в Чехослова­кии. Очень известен у нас народ­ный мастер Витаутас Савицкас, ты увидишь его работы на хол­ме — скульптуры   молодых,   которых сожгли фашисты. Аницетас Пушкорюс делает интерес­ные маски, их ты тоже увидишь. Он пенсионер из Кретинги, ему около семидесяти лет, его про­изведения есть в Ленинграде, в музее.  



— А как начинали работу в Аблинге? С чего? И чья была идея?
—Вообще-то разговоры о том, чтоб создать памятник, вели сами жители. За два месяца перед три­дцатилетием сожжения Аблинги в газете «Советская Клайпеда» был напечатан очерк о погибшей де­ревне. Ну вот после этого Витау­тас Майорас и предложил народ­ным мастерам начать работу. Конечно, они согласились, они уже давно думали над этим. Помогали им все жители Аблинги и из со­седних сел тоже. Надо было успеть закончить работу к тридца­тилетию начала войны. Многие не верили, что за такой короткий срок можно вырезать столько скульптур, не знали тайны худож­ника, секрета вдохновения — годы вынашиваю, час создаю... И все-таки мастера успели. Всем, кто по­гиб, поставили памятники. Каждо­му. И делали так, чтоб все были похожи.
—Но ведь мастера    не   знали погибших?
—Делали со слов тех, кто помнил их, по фотографиям. О по­гибших рассказывали жители со­седних сел, они хорошо знали друг друга. Вместе работали на полях, вместе отмечали праздни­ки... На открытие памятников приехали со всей Литвы и из со­седних республик. Сейчас о па­мятниках Аблинги знают многие. Очень благодарны все жители Антанасу Снечкусу, он поддер­жал идею народных умельцев, приезжал на открытие, благода­рил... Смотри-ка, — неожиданно прервал свой рассказ Бернардас, — смотри, вон Аблинга... Возрожденная   Аблинга...  


Мы въезжали в небольшое се­ло — аккуратные, красивые до­мики с яркими палисадниками под окнами, где, несмотря на пасмурную погоду, весело отцве­тали последние розы и гвоздики. Дальше, за домами, виднелись яблоневые сады.
—Бернардас, я знаю тут одного старика...
Ионаса мы нашли легко. Его дом стоял недалеко от холма Жвагиняй, рядом с большим еще свежим деревянным срубом — музеем, открытым в память по­гибшим. Старик Ионас не ожи­дал такой скорой встречи, он был рад нам. Сумерки начали сгу­щаться, и мы отказались от при­глашения зайти в дом погостить. В пасмурной мгле, под дождем, мы пошли к святому холму Жва­гиняй.
—А музей построили недавно, — рассказывал по пути ста­рик Ионас. — Там будут не только фотографии погибших, там будет и рассказ об их жизни, о каждом. Вся история Аблинги, со
дня ее основания... И еще макет холма Жвагиняй со всеми па­мятниками.   И   музыка... Не спеша, за разговором, по­дошли к холму Жвагиняй. Мы стояли молча у песчаного подно­жия его, где нас встречали ста­рые люди, крестьянин и кресть­янка. На руках крестьянки лежа­ло расшитое полотенце — знак гостеприимства жителей Аблинги, их щедрости и доброты.
—Как будто я знал этих лю­дей с детства. Эти руки... — за­думчиво говорил Бернардас, гля­дя на скульптуры. — Знал, как они пекли хлеб на углях, потом угощали меня, подавая молоко и
блюдце свежего меда с запахами всех цветов Жемайтии. —Видишь надпись на тесаном столбе? — показал Бернардас. — Это имена погибших. Молча поднимаемся выше. Оста­навливаемся у скульптурной груп­пы — привязанные к столбу юно­ша и девушка, под ними пылает огонь. Рядом пожилой человек. Сколько нечеловеческого горя в глазах Казиса Баркшиса, мирно­го деревенского труженика, изве­стного всему селу свата, весель­чака и балагура, лучшего на селе фокусника!


 —Сам-то он был одинок, —тихо рассказывает старик Ионас. — А вот любил сватать. Легкая рука у него была и доброе сердце. Кого ни сватал, все счастливо жили... Он вроде бы наперед угадывал, кто кому подходит, мудрец был... С порывами ветра, с дождем я будто слышу пронзительно-пе­чальную мелодию скрипки. Весь облик сельского музыканта Изю-дориса Луожиса — сама скорбь. Голова его печально склонилась к скрипке, - ветер развевает воло­сы, смычок в бережной руке уже коснулся струн...
—Как поднимусь сюда, так слышу, как он играет, — глядя на музыканта, со вздохом гово­рит старик Ионас. — Он играл, даже когда запылал огонь у ног Басы и Ионаса. Говорят, ни од­на скрипка так не плакала за всю историю Жемайтии... —Им всем будет со скрипкой Изюдориса играть орган, — ска­зал Бернардас, утирая мокрое от дождя лицо.
— Он будет сто­ять на вершине холма. —Как же без музыки, — под­хватил старик Ионас, — музы­ка — это все равно что Вечный огонь...
Выше на холме девушка. Ру­сую голову ее украшает венок из цветов. Она как будто только что вернулась с поля, где собирала цветы, и теперь читает книгу.
—Это Стефа, — говорит ста­рик Ионас. — Она еще маленькой любила бегать на поле за цветами, туда, за речку Дирстейку. А когда выросла, на учительницу выучилась. И тогда она любила выходить на поле,поет, бывало, там, собирая цветы, или книжку читает. А однажды вижу, в небо загляделась — на птиц все смотрела, на весенний перелет. У нее вроде милый где-то далеко   был, моряком. Все жда­ла его...



Рядом со Стефой молодая женщина вознесла на руках к небу детей. Но небо молчит. Оно не возвращает жизнь.
—Марциона наша... А на ру­ках у нее Янина и Алдонка... Дочери ее, детки, малые. Убили всех... — старик^Ионас показы­вает на скульптуру рядом.
— А это Стасис, капитаном мечтал стать, все о море да рыбаках го­ворил... —Каждый о чем-то меч­тал, — сказал Бернардас. — Надеялся на хорошее... Всех убили...
И я узнаю от старика Ионаса: убили кузнеца, пахаря, плотника, механика, моряка, пчеловода... Убили, убили... сожгли...
—Но народ ведь ничего не за­бывает — ни добра, ни зла. За зло все равно накажет рано или поздно, — говорит Ионас.
—Точно, — повторил Бернар­дас, — рано или поздно накажет.
—А дерево? — спросил я. — Дерево, из которого они высече­ны, не вечно — умрет от дож­дей, солнца, мороза, от времени, так ведь, дядя Ионас?
—Двести-то лет проживет, а может, и больше... А к чему это ты, сынок?
—Выходит, и забудется па­мять...
—Забудется? — старик Ионас глянул на Бернардаса. — А ты как думаешь, Алекнавичюс, забу­дется?..
—Это будет жить в каждом, — спокойно ответил Бернардас. — В каждом, кто приходил на этот холм. Ты скажешь об этом сво­им детям, они внукам... Люди с совестливой памятью не забудут. Я говорил с Витаутасом Майорасом, еще когда у него возникла идея создать скульптуры. Гово­рил мастеру, что дерево недол­говечно... Он тогда усмехнулся, и я все понял. Понял, что мой во­прос для художника наивен. Он сказал, что дело не в том, когда умрет дерево. Самое главное — память.



—Прав наш Витаутас, — со­гласился старик Ионас. — Глав­ное — память...
Мы спускались с холма Жваги­няй, когда дождь перестал и на горизонте неожиданно блеснула алой полоской вечерняя заря.
—Вы слышите? — старик Ионас остановился, и печальная улыбка тронула его лицо. —Изюдорис наш заиграл... Мы молча слушали, как шеле­стел   на   холмах ветер.
—Изюдорис заиграл — значит,   они всегда   будут живы...  



  Руслан Галазов, спецкорр журнала "Вокруг Света" 1976г., № 6