В департамент культурного наследия столицы поступила заявка от градозащитников о присуждении общественному туалету на Каланчевской площади статуса исторического памятника. Будь я на месте департамента, я бы, ни секунды не колеблясь, удовлетворила эту просьбу, даже если бы увековечить предложили не каменный ватерклозет, помпезный образчик сталинского ампира, а деревянную будку «с видом на гороховое поле».




Внутренний вид уборной на Каланчевской

Будка была бы даже символичней. До конца XIX века именно она создавала неповторимую атмосферу столицы: канализация отсутствовала и над городом висел не смог, а смрад от выгребных ям, переполненных из-за нехватки ассенизаторских обозов. Особенно густо город благоухал по ночам, когда по улицам от двора к двору курсировали эти самые обозы, груженые бочками, с «ночными рыцарями» (прозвище московских золотарей).




Николай Алексееев, в 1885—1893 — московский городской голова, не дождался благодарности от современников  

Родного зловония не чувствовали ни заурядные обыватели, ни школьные классики — Фонвизин в путевых посланиях к графу Панину, описывающих впечатления от Европы, не однажды восклицает, что «дивиться надобно, как люди с пятью человеческими чувствами в такой нечистоте жить могут». Такая вот неизменная черта национального характера, подмеченная еще А.С. Грибоедовым, но высказанная им, как и положено дипломату, в щадящей форме: «и дым отечества нам сладок и приятен».

Алексеев успел открыть в Москве всего 10 ретирад (тогдашнее название публичного туалета) и 38 писсуаров. Отыскать их москвичам и гостям столицы помогали дворники— это вменялось им в обязанность. Но в справочниках рекомендовалось «поелику возможно уклоняться от посещения ретирад, так как указанные места по большей части неопрятны», а «оправляться в третьеразрядных гостиницах, дав предварительно швейцару или коридорному на чай». Советская власть тоже не заморачивалась никакими физиологическими потребностями своих граждан. В той же Москве до войны общественных туалетов было раз-два и обчелся. Во время же войны их или разобрали на дрова или заселили беженцами.




Первомайские демонстрации невольно сыграли решающую роль в появлении в Москве общественных туалетов

А вот после войны спохватились и начали строить (включая туалет на Каланчевской площади)— после того, как первый секретарь МК и МГК КПСС, он же председатель исполкома Моссовета Георгий Михайлович Попов обнаружил свой подъезд в доме 4 на Горького плотно загаженным солдатиками, собранными на репетицию Первомайского парада.







Вот вам еще одна неизменная особенность наших причинно-следственных связей: только личная заинтересованность руководства приводит к реальным результатам. Но строили общественные сортиры без лишней роскоши




. Благожелательнейший Маркес в своем фестивальном эссе «400 000 квадратных метров без единой рекламы кока-колы» не сумел скрыть потрясения от посещения советского туалета: «Нужда заставила нас искать туалет. Он представлял собой длинное деревянное возвышение с полдюжиной отверстий, над которыми, присев на корточки, полдюжины солидных уважаемых граждан делали то, что им нужно, оживленно переговариваясь,— такой коллективизм не предусматривала никакая доктрина».

В общем, на мой взгляд, отечественный туалет заслужил свой мемориал. Потому что сортир в России больше, чем сортир, потому что отношения граждан СССР с общественными уборными всегда отличались особой напряженностью и многофункциональностью, и нет среди выросших в СССР не пытанных ежедневным стыдом из-за дверей туалетных кабинок, которые невозможно закрыть, оттого что они просто-напросто не существуют.




Это было место, где население справляло свои судьбинные нужды: творческие, коммуникативные, сексуальные. Место, где пили, дрались и плакали. Там обнародовали свои желания, симпатии и идеологические пристрастия. Там курили и общались. Там у цыган и фарцовщиков можно было найти все, о чем просила обезвоженная дефицитом душа. Например, я как-то купила в уборной напротив метро «Кропоткинская» (в ней теперь то ли элитный бутик, то ли ювелирная лавка) «По ту сторону добра и зла» Ф. Ницше и ланкомовскую тушь.




И, между прочим, перестройка в стране началась с коммерческих туалетов. Их посещали экскурсионно, как Лувр, в них пел Джо Дассен и пахло новой жизнью.