Правила Жизни: Режиссёры

Режиссер, 65 лет, Лос-Анджелес

Записал Крис Родли Фотограф Николя ГеренCorbis / RPG
 

Не думаю, что люди принимают такой простой факт: в жизни нет смысла. Мне кажется, из-за этого людям страшно неуютно.
 

Вы видели, как собаки играют в гостиной? Похоже, что они правда получают удовольствие. Катают мяч, грызут вещи, тяжело дышат и выглядят счастливыми. Люди задуманы точно так же. Мы должны быть вполне счастливы. Не знаю, почему у нас не получается.
 

У моего деда был доходный дом, с квартирками без кухонь. Один жилец жарил себе яичницу на утюге. И откручивал каждый вечер антенну с машины, чтобы ее не сломали. Я чувствовал страх, разлитый в воздухе. Он стал прекрасным горючим для будущего огня.
 

Я смотрю на мир и повсюду вижу абсурд. Люди непрестанно делают странные вещи, до такой степени странные, что мы умудряемся их не замечать. Поэтому я люблю кофейни — там все на виду.
 

Нам кажется, что с возрастом мы начинаем понимать закономерности, но в действительности мы только утрачиваем воображение. Ребенком я воспринимал мир как волшебство. Конечно, у меня были обычные страхи, например, перед походом в школу, но они ведь были у всех, так что казались мне совершенно нормальными.
 

Когда кончился «Твин Пикс», я почувствовал грусть. Я не мог заставить себя покинуть его мир. Я был влюблен в Лору Палмер и ее противоречия: блестящую на поверхности и умирающую внутри. Я хотел смотреть, как она живет, движется, говорит.
 

Сахар делает меня счастливым и вдохновляет. У меня тяжелая сахарная зависимость. Я называю его «гранулированное счастье».
 

Секс — удивительное явление. Это вроде джаза: вы можете слушать одну попсовую песенку сколько угодно раз, но с бессчетным количеством вариаций. Секс должен быть таким же. Одна мелодия, но множество аранжировок.
 

Когда смотришь со стороны, поразительно, какие вещи могут казаться сексуальными.
 

Мне хочется, чтобы мои фильмы выходили на экраны, а не самому выходить в свет. Я думаю, не следует слишком интересоваться судьбой своих картин. Это похоже на школьную жизнь ваших детей. Вы должны позволить им решать за себя, не извиняться за них, совать десять баксов, поддерживать при случае, и говорить, чтобы не дружили с вон той девчонкой. Потом отправлять их из дому и заниматься своими делами.
 

Вот что самое ужасное в современном мире: люди думают, что герои телевизионных новостей умирают без боли и без крови.
 

Зло существовало всегда, но оно было сбалансировано с добром — когда жизнь текла медленнее. А теперь массмедиа вывалили на людей столько, что те уже не справляются.
 

Единственный писатель, с которым я чувствую родство, это Кафка. Я в него действительно врубаюсь. Если бы он написал детективный сценарий, я бы охотно снял по нему кино.
 

В молодости, когда я работал разносчиком, я постоянно ел соевые бобы. Они плохо усваиваются, но стоят недорого и полезны для здоровья. Потому я их и ел.
 

Я не понимаю политику. Не понимаю самой идеи двух сторон. Мне кажется, что хотя бы что-нибудь хорошее, как и что-нибудь плохое, должно быть в каждой из них. И хотя всегда есть середина, на нее как будто не обращают внимания. Наблюдать за этим очень утомительно — такое чувство, что мы не движемся вперед.
 

Смерть пугает меня тем, что это слишком большая перемена. Но старение мне интересно.
 

Нужно быть настоящим монахом. Но я не всегда осознаю это: во мне есть слабости, и они заставляют меня лететь на огонь.

Режиссер, актер, 75 лет, Нью-Йорк

Записал Армандо Иануччи. Фотограф Майкл О’Нил Corbis Outline / RPG
 

Не знаю, кем меня считают. Странным экземпляром, наверное.
 

Актеры работают со мной, только если у них перерыв между более соблазнительными проектами. Если я звоню актеру и примерно в то же время ему звонит Стивен Спилберг или Мартин Скорсезе, то он и не подумает идти ко мне. Но если он только что закончил картину, получил свои десять миллионов долларов и до августа ему совершенно нечего делать, а я позвонил в июне, так почему бы и не согласиться?
 

Если бы я сделал себе татуировку, это была бы надпись «Мама».
 

Единственная разница между трагедией и комедией состоит в том, что в комедии люди находят способ справиться с трагедией. Конечно, юмор не может быть ответом на все жизненные проблемы, но он служит чем-то вроде лейкопластыря. Это уж точно лучше, чем все время ходить разбитым.
 

Знаете, по-настоящему я умею играть только две роли — я очень ограниченный актер. Я могу играть либо интеллектуала, либо подонка.
 

Когда я начал заниматься кино, мне казалось, что меня ждет уйма приятных вещей: слава, деньги, лесть, восторг... Но после нескольких первых фильмов ты понимаешь, что твоя жизнь осталась прежней. Понимаешь, что все твои проблемы остались при тебе.
 

Беззаботность, беспечность — все это мне не свойственно. Я и сейчас убежденный пессимист. Я до сих пор делю людей на мерзких и жалких.
 

Я часто мечтаю о том, чтобы взять отпуск на целый год. Но меня всегда начинают мучить угрызения совести, поскольку вокруг стоят желающие дать мне денег на очередной фильм, и в результате я прихожу к выводу, что, пока дают, надо брать.
 

Чтобы играть в комедиях, надо от рождения обладать каким-то особенным свойством. Комики всегда умели играть драматические роли, но возьмите лучших драматических актеров — таких, как Марлон Брандо, — и вы убедитесь, что комедия дается им нелегко.
 

Я люблю свою профессию, но если бы ее у меня отняли, я с удовольствием занялся бы чем-нибудь еще. Поработал бы в театре или сидел бы дома и писал. А может, просто бездельничал бы, и тоже с удовольствием. Вставал бы утром, гулял, шел в музей или в кино, потом возвращался бы к себе, общался с женой, смотрел бейсбол по телевизору. Не так уж плохо, верно?
 

Меня почти никогда не приглашают сниматься в чужих фильмах. Странно! Кажется, что уж теперь-то, когда я стал старше, люди должны рассуждать так: «Кто у нас самый старый из комиков? Уолтер Маттау помер. Стало быть, Вуди Аллен!»
 

Мне нравится позиция авторов «Догмы». Она по-настоящему спартанская. Думаю, сами принципы у них хорошие, но, как это обычно бывает, все упирается в личный талант режиссера, который их декларирует. Если он сделал хороший фильм — прекрасно. Но если фильм получился плохим, он ничуть не лучше любого другого плохого фильма.
 

По-моему, в современном кино нет режиссеров, работающих под моим влиянием. Повсюду я вижу молодежь, на которую повлиял Фрэнсис Форд Коппола, очень сильно — Скорсезе и Оливер Стоун. Но я? Нет, таких я что-то не знаю.
 

Режиссер, 48 лет, Голливуд

Записал Брайан Мокенхаупт Фотограф Крис Бак. Corbis Outline / RPG
 

Когда мне исполнялось 8 лет, я попросил у родителей в подарок духовой пистолет или восьми-миллиметровую камеру. Они ни за что не подарили бы мне пистолет.
 

В первом классе мы ужасно боялись Зодиака (серийный убийца, орудовавший в Калифорнии в конце 60-х, о котором Финчер снял одноименный фильм — Esquire). Школьный автобус сопровождала машина шерифа. Я сказал отцу: «знаешь, наш автобус сопровождает полиция». «Тебе следует знать, — ответил он, — что Зодиак убил нескольких человек, и прислал письмо в Кроникл, в котором сообщил, что планирует прострелить шины школьного автобуса и убить всех детей.» Я подумал: «у тебя же машина, ты мог бы отвозить нас в школу? Ты же работаешь дома, тебе ничто не мешает.» Я был в ужасе: моих родителей не волновала моя жизнь.
 

Всегда находятся люди, готовые передрать твои фильмы, поскольку сами ничего не могут выдумать. «Уау, Семь — это о разложении. Это приносит бабки». Я не хочу сказать, что снял шедевр, но я хотя бы не лишен вкуса.
 

Мне хочется делать кино, которое бы действовало на зрителя так, как я задумывал. А не кино, на которое дрочили бы серийные убийцы.
 

Не уверен, что кино должно развлекать. Мне интереснее кино, которое ранит. Я люблю «Челюсти» за то, что с 75 года не купаюсь в океане.
 

Я уверен, что некоторые люди снимаются в кино, только чтобы получать в ресторанах столики получше.
 

После тридцати пяти не остается правды. Только разные степени вранья.
 

Я решил стать режиссером, посмотрев Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид.
 

В нашем районе киноиндустрию никогда не воспринимали, как что-то недосягаемое. Чувак, живший через дом от нас и каждый день выходивший в халате за газетой, был Джорджем Лукасом.
 

У меня много друзей вице-президентов и президентов киностудий, и все они не понимают простой вещи: мое имя будет на афише, а их — нет. Их мнение также ценно, как мнение любого другого зрителя.
 

Продюсеры боятся продавать что-то новое. Им вечно хочется повторять: «не беспокойтесь, это все тот же биг мак со средней картошкой и ванильным коктейлем.»
 

Я приглашаю актеров на роли, нужные мне, а не на те, которые им бы хотелось сыграть. Иногда им сложно с этим смириться. У меня простые правила: приходи, выучив текст. Я не против дискуссий для чего это нужно или какова драматическая композиция сцены с тем, кто сделал домашнее задание. Но не с тем, кто просто мучается от похмелья. Это было бы неуважительно по отношению к другим.
 

Никогда не инвестируйте своих денег в кино, если вы не Мел Гибсон.
 

Не так уж часто выпадает возможность сделать что-нибудь вроде Бойцовского Клуба. Если бы все люди, позже купившие его на дивиди, пришли бы на него в первый уикенд, сейчас бы мы смотрели Бойцовский Клуб-2. После выхода фильма мне не говорили «только скажи, чего тебе хочется». Я ждал следующего предложения три года.
 

Развлечение должно сопровождаться маленькой дозой медикаментов. Некоторые ходят в кино, чтобы им напомнили, что все в порядке. По мне это ложь. Все не в порядке.
 

Я в ответе за то, как я заставляю зрителей себя чувствовать, и мне хочется, чтобы они чувствовали себя неуютно.
 

Всякий, кто смотрит по сторонам, чтобы достичь гармонии, — идиот или серьезно болен.
 

Воинственность помогает делать кино. Так же как боязнь провала и навязчивое желание всем нравиться. Но паранойя просто необходима.
 

Достаточно обладать страстью и какой-нибудь сраной идеей, и люди не будут мешаться под ногами, потому что им нужно за кем-то следовать.
 

Режиссура — это работа. Клевые мелочи, вроде придумывания кадров занимают один процент времени. Остальные 99% — это попытки собрать все вместе, когда всюду вокруг долбаный хаос, и чинить поломки приходится собственным дерьмом. Работа режиссера — сохранять убеждение, что результат стоит тех денег, крови и пота, которые на него потрачены.
 

Киносъемки легче всего описать так: ты пишешь акварелью что-то, расположенное в трех кварталах от тебя, глядя через телескоп, сорок человек держат кисть и ты командуешь ими с помощью рации.
 

Однажды я записался на летнюю киношколу в Беркли, со школьным товарищем. Там были люди, полные высоких чувств, и намерений изменить мир. До чего же тупые и говенные фильмы они снимали. В киношколах преподают те, кто не может снимать.
 

Самосовершенствование — онанизм. Я в этом совершенно уверен.
 

Я никогда не интересуюсь чужим мнением.
 

Режиссеры и сценаристы, Нью-Йорк

Записал Смрити Мундра Фотограф Моджан Азими. Corbis Outline / RPG
 

Мы не знаем, кто мы. Пускай другие решают.
 

Автоответчик в нашем офисе говорит: «Вы дозвонились в офис Серкл Аризона при Серкл Продакшн, относящуюся к группе Хадсакера, Хадсакер Индастриз и фонду содействия нелегальной иммиграции имени Хадсакера, каковые находятся под общим мудрым управлением головного офиса Хадсакера. В данный момент никто не может подойти к телефону. Оставьте, пожалуйста, свое сообщение, и мы вам непременно перезвоним». Большинство людей не дослушивали это сообщение даже до середины. Но был один человек, который оставил нам ответ. Он сказал: «Господи Боже, я, похоже, ошибся номером. Я звоню из Буэнос-Айреса и только что потратил на звонок кучу денег. Но, это того стоило».
 

Мы были бы предельно счастливы никогда больше не отвечать ни на один вопрос, касающийся того, как мы работаем вместе. Причин у нас две. Во-первых, мы отвечаем на эти вопросы уже больше 20 лет. Во-вторых, вряд ли наши ответы могут быть кому-либо интересны. Тем же, кому они интересны, мы можем порекомендовать прочитать любое из нескольких сотен наших интервью, которые мы дали за последние 20 лет. Тот, кто прочитает любое наше интервью до конца, никогда больше не задаст такой вопрос.
 

Все видели, как мы работаем. Никакого волшебства тут нет.
 

Мы слышали, что наши фанаты создают клубы, где обсуждают наши фильмы и пытаются расшифровать то, что в них якобы зашифровано. Рано или поздно этих людей ждет жестокое разочарование. И если кому-то в ближайшие пять лет захочется нас убить, то таким человеком станет кто-то из этих клубов.
 

Есть люди, которые наблюдают за нашей работой с самого начала. Это последние люди, кого бы нам хотелось разочаровать.
 

Большинству из того, чему мы научились в жизни, мы научились между двумя нашими первыми фильмами — «Просто кровь» и «Воспитание Аризоны».
 

Снимать фильмы — это дело молодых. Конечно, было бы здорово продолжать снимать фильмы и через 20 лет, и через 30. Это забавно. Но мы видим, как многие наши друзья, которые занимаются кино намного дольше нас, без каких-либо видимых причин не могут даже приступить к съемкам.
 

Когда ты смотришь на различных режиссеров, ты видишь, как они постепенно замедляются, и как фильмы даются им все сложнее и сложнее. Возможно, вещи и правда становятся иными, когда ты становишься старше. Не хотелось бы думать, что это случится с нами.
 

Очень скучно наблюдать за тем, как какой-нибудь режиссер, уютно расположившись в кресле, часами напролет заливает про свое кино. Если бы нас посадили в такое кресло, мы бы даже не знали, что сказать.
 

Нам не нужна никакая творческая виагра для того, чтобы делать то, что мы делаем. Со всей ответственностью заявляем, что пока мы полностью обходимся без химической помощи.
 

Больше всего мы боимся посредственности.
 

Нам невероятно повезло, что мы можем делать такие фильмы, какие захотим.
 

Когда ты пишешь сценарий для студии, тебе приходится постоянно думать о том, как оправдать ожидания твоего работодателя. Совсем другое дело, когда ты пишешь сценарий для себя, пытаясь оправдать собственные ожидания, и сам себе приходишься работодателем, критиком и цензором.
 

Мы всегда уважали Стэнли Кубрика за то, что он научился дурить систему.
 

Дрались ли мы когда-то? Интересный вопрос.
 

Мы никогда не совершали преступлений. Только однажды сперли пепельницу из Белого дома.
 

Основная причина, по которой все наши преступники изображены недотепами, — это наш личный протест против голливудского штампа: плохой парень — это всегда профессионал, который контролирует каждый шаг. Но в жизни все иначе. Большинство преступников относятся к тем слоям общества, которые наиболее плохо приспособлены к жизни. Вот почему их так часто ловят.
 

У нас нет никакой особой привязанности к теме похищения людей. Мы просто следуем за развитием истории. И если история приводит нас к похищению — мы тут как тут.
 

Вот вопрос: к чему ведет прием, когда что-то неоднозначное в фильме вдруг становится совершенно ясным? Ответ прост: это не ведет ни к чему.
 

Критики всегда более благосклонны к дешевым фильмам, чем к большим голливудским релизам. Чем меньше вы потратили денег на кино, тем меньше они будут придираться. В этом нет логики, но так уж заведено.
 

За всю жизнь мы ушли, наверное, лишь с одного фильма. Это было «Рождение нации» (фильм 1915 года режиссера Дэвида Гриффита, проповедующий идеи ку-клукс-клана. — Esquire). Адская скука, чуваки.
 

Когда мы снимали «Бартона Финка», мы получили письмо от Американского общества по предотвращению жестокого обращения с животными. По сценарию в комнате Бартона было множество комаров. Неизвестно, как они получили копию сценария, но в письме содержалось требование предоставить им отчет по тому, как мы собираемся обращаться с комарами. Мы не шутим. К сожалению, это правда.
 

Сценарий «Бартона Финка» был написан очень быстро. Это заняло не более трех недель. Но мы не знаем, что это значит.
 

Жизнь должна быть устроена так, чтобы одновременно делать несколько дел. Мы убеждены в этом. С другой стороны, мы такие же, как и все — в нашей лени и желании пойти по наиболее легкому пути. Это состояние не приговор. Оно позволяет каждому делать великие вещи. Самое главное, чтобы все последующие дела, за которые ты берешься, не были бы похожи на предыдущие.
 

Забавно, но многие люди обвиняют нас в том, что мы слишком снисходительны к нашим персонажам.
 

Необходимо любить всех своих персонажей, даже самых странных. В конце концов, это твое воображение. Сложно объяснить, каким образом в голове рождается и живет тот, кого ты ненавидишь.
 

Лебовски был срисован нами с человека, которого мы однажды встретили. Он был членом любительской команды по софтболу (разновидность бейсбола. — Esquire). Мы не сильно изменили его характер в фильме. Нам лишь пришлось заменить софтбол на боулинг. Потому что боулинг — это тот вид спорта, заниматься которым можно будучи пьяным и накуренным.
 

Главной причиной, по которой мы раньше принимали решение работать с теми или иными актерами, был тот факт, что к тому времени они еще не успели стать звездами. Когда мы снимали «Воспитание Аризоны», Николас Кейдж был никем. Большинство людей, с которыми мы работали, на момент съемок были практически неизвестны.
 

Исходя из опыта, можем сказать, что название для фильма рождается легко и сразу или не рождается вовсе. В первом случае, вооружившись названием, мы приступаем к съемкам. Во втором — начинаем отчаянно метаться в поисках, когда фильм уже закончен. В этом есть что-то слабохарактерное — когда лишь снятый фильм помогает придумать название.
 

Нам бы хотелось, чтобы вокруг создания фильмов была хоть какая-то магия. Потому что на самом деле все слишком прозаично.
 

У нас есть поразительная возможность заставлять птиц делать именно то, что нам нужно. В фильме «Просто кровь» есть кадр, снятый камерой, которая была установлена на бампере машины. Эта машина мчится на полной скорости, и огромная стая птиц взмывает в небо ровно в тот момент, когда мы сказали «пошли». А секундой позже их тени пробежали по дороге.
 

Самое вонючее место на земле, где нам довелось побывать, — это городок Гари в Индиане. Там как будто говно растворили в воздухе. Или воздух в говне.
 

Сказать по правде, мы до сих пор чувствуем себя в Лос-Анджелесе туристами.
 

Снимать фильмы лучше, чем сортировать мусор.
 

Режиссер, 71 год, Торонто

Записал Стивен «Фрости» Уайнтрауб Фотограф Тома Лене
 

Я всегда считал болтливость чем-то вроде сифилиса: не смертельно, но омерзительно.
 

Мы познакомились со Скорсезе еще в детстве. Во всем Нью-Йорке мы были единственными подростками, кто хотел взять напрокат «Сказки Гофмана» (музыкальный фильм Майкла Пауэлла 1951 года по опере Жака Оффенбаха. — Esquire).
 

Самая реалистичная кровь, которую я когда-либо видел, — это фильм «В порту» и сцена избиения Марлона Брандо. И это, напомню, черно-белое кино.
 

Не бывало такого, чтобы я чувствовал усталость от зомби. Но я очень легко устаю от продюсеров.
 

Я убежден, что настоящий фильм ужасов можно снять практически даром. Ужас не имеет ничего общего со спецэффектами. Не надо путать страх с удивлением — ведь именно за удивление сегодня приходится больше всего платить.
 

Не люблю, когда мне говорят, что снимать фильмы про зомби очень легко. Вы когда-нибудь снимали сцену с выстрелом в голову? Представьте: вы устанавливаете на затылке зомби взрывпакет с кровью, включаете камеру, пакет взрывается, кровь разлетается по стене, зомби падает, и все вокруг становится красным. А этот чувак с пистолетом, оказывается, не выстрелил. Что вы делаете? Нагоняете кучу людей, они моют стену, пол, заново гримируют зомби, устанавливают новый взрывпакет. А вы просто стоите в сторонке, понимая, что день подходит к концу.
 

Если я попрошу денег на экранизацию книг Джейн Остин, меня просто выкинут из кабинета под общий смех.
 

Я благодарен индустрии за то, что она сделала зомби понятными и простыми. Не удивлюсь, если в ближайшее время зомби появятся в «Улице Сезам» и будут учить детей считать. Единственную проблему я вижу в том, что люди не склонны рассматривать зомби как метафору нашего общества. Что ж, значит, мне есть чем заняться.
 

Ненавижу Годзиллу. У твари начисто отсутствует характер.
 

В последние годы я слишком часто получаю письма из Библейского пояса (часть юго-восточных штатов США, где преобладает протестантизм. — Esquire), в которых мне говорят: вы, должно быть, сам сатана! Но помимо ненависти в этих письмах есть и надежда — надежда на то, что я уже проклят и буду гореть в аду.
 

Я рос в католической среде и исправно ходил в приходскую школу. Вот почему в моих фильмах так много священников и монашек, и вот почему я не могу сказать про них ничего хорошего.
 

Больше всего мне нравятся положительные люди, в которых есть изъян.

Вымысел — это лучший способ сказать правду. Трудно поверить, но в свое время сказки братьев Гримм считались излишне политизированными.
 

Из всех форм прогресса у меня не вызывает отвращения лишь прогресс человеческой морали. Но поскольку на самом деле его не существует, то о прогрессе я стараюсь не говорить вообще.
 

Сегодня принято уважать людей, которые дают ответы. А мне всегда казалось, что важнее всего те, кто их требуют.
 

Больше всего в современной киноиндустрии меня раздражает то, что они прикончили такую вещь, как маленькое кино для большого экрана, снятое группой единомышленников.
 

Наш мир был неплохим местом до тех пор, пока мы не захотели сделать его лучше.
 

Представляю, как тяжело пришлось Эду Харрису (американский актер, известный также как режиссер вестерна "Аппалуза".—Esquire). Индустрия с легкостью готова отвалить ему три миллиона долларов за роль банана второго плана в покупках Джулии Робертс. Но они удавятся, чтобы дать ему деньги на собственный фильм.
 

Я уверен, что свободным можно оставаться только тогда, когда ты работаешь либо за очень маленькие деньги, либо за очень большие. Посередине свободы нет. Только зависть и разочарование.
 

Сумеешь изменить одну вещь — изменится все.