,,Курьер,,

Режиссер : Карен Шахназаров.
Сценарист : Александр Бородянский.
Операторы : Николай Немоляев, Валерий Шувалов.
Комозитор : Эдуард Артемьев.
Художник : Константин Форостенко.
СССР , ,,Мосфильм,, 1986 г.
Премьера : июнь 1987 г.
Лидер проката 1987 года, 6-е место,31.9 млн. зрителей.

Награды :
Государственная премия РСФСР имени братьев Васильевых (1988) - Эдуард Артемьев, Александр Бородянский, Николай Немоляев, Карен Шахназаров;
Приз FIPRESCI и Специальный приз жюри — Карен Шахназаров, 1987 год, МКФ в Москве.

В РОЛЯХ :



Иван Мирошников - Федор Дунаевский.



Катя - Анастасия Немоляева.



Семен Петрович Кузнецов - Олег Басилашвили.



Лидия Алексеевна Мирошникова - Инна Чурикова.



Зинаида Павловна - Светлана Крючкова.



Степан Афанасьевич Макаров,гл.редактор - Александр Панкратов-Черный.



Мать Кати - Алефтина Евдокимова.



Бабушка Кати - Эдда Урусова.



Коля Базин - Владимир Смирнов.



Нина, подруга Кати - Алика Смехова.

 А также: Владимир Меньшов, Элеонора Зубкова,Николай Карнаухов, Сергей Чонишвили, Вера Сотникова, Лариса Курдюмова и др.




 Интервью Федора Дунаевского.

Когда Федор Дунаевский сыграл главную роль в фильме Карека Шахназарова «Курьер», ему только исполнилось шестнадцать лет . Федору прочили блестящее будущее в кино. Но такое будущее ему показалось неинтересным. Федор считает свою жизнь типичной для поколения курьеров и сторожей, не умеющего жить в предлагаемых обстоятельствах.
В начале 90-х, когда в СССР было, как он говорит, совсем душно, он уехал за границу, занялся бизнесом. Несколько лет назад вернулся в Россию. Надолго ли - не знает.



- Федор, ты - богатый человек?

- Не бедный, но больше богат душевной красотой. Хотя, все относительно. Относительно среднего россиянина - да богатый, я могу позволить себе многое из того, что большинству недоступно. Но ведь есть - и много - людей. которые меня многократно богаче. Материально. Но все что у меня есть, я заработал сам. Родители у меня нельзя сказать, что бедные, но и не очень богатые. Наша семья из «бывших» еще пошла. Прапрадед был архитектором, его в начале 30-х расстреляли, как бывшего бундовца. Дед был историком - профессор, герой войны, инвалид, ветеран. Отец экологией сейчас занимается, человек в своей области известный. В узких кругах. Спасает природу, вернее, то что от нее осталось.



- А как же Максим Дунаевский? Он же, по слухам, приходится тебе троюродным дядей?

- Ни боже мой, Максим Исаакович, равно как и Исаак Осипович, никакого родственного отношения ко мне не имеют. Это я знаю точно. Мой отец весьма полно изучил историю нашей фамилии. У него даже есть реестр в огромных количествах живущих в Москве Дунаевских. Кто они, откуда приехали и так далее.

- Тебя не очень расстроит, если я скажу, что в кино ты не производил впечатления мальчика-интеллигента? Скорее уж выходец из рабочей семьи, парень с окраины.

- Так я и был парнем с окраины. Метро «Юго-Западная», куда дальше, там уже МКАД начиналась. Насчет пролетарского вида, так это у меня была такая форма протеста. Я учился в очень хорошей школе. Тогда их было мало, но моя была хорошей. И я в нее ходил в ватнике, на спине которого из чувства протеста краской было написано «дубленка». Это был такой юношеский протест против, как мне тогда казалось, да я и сейчас так думаю, лживости идеалов шестидесятников, моих родителей. Дети, они же всегда протестуют против родителей, а против кого еще они могут протестовать? Против существующего строя?



- Ну, это было опасно?.

- Опасно. Меня пару раз в милиции побили. Губную гармошку отняли. Я шел в метро и играл на гармошке, а оказывается, как раз очередной генсек умер. А я был не в курсе, просто шел в метро и на гармошке играл - пустая станция, хорошая акустика. А они меня в охапку и в околоток. Мало того, что побили, еще и гармошку отняли.

- Так и не отдали?

- Да я и не требовал. Они меня побили и отпустили, так что ж, я обратно к ним пойду?

- А родители как относились к такому «протестантству»?

- Я не думаю, что они вообще к нему как-то относились. Ведь протест был еще против чего? У нас в школе, как и вообще тогда в московской среде, случилась смычка дипломатов и всякой социалистической партноменклатуры. Это оборачивалось тем, что у кого-то был ластик, который пах жвачкой, у кого-то дома были мультфильмы про Лелика-Болика, а у кого-то ничего такого не было. Вот против этого расслоения и был протест. Он у меня выразился в том, что я решил не приставать ни к какой из «группировок», а остаться таким «вольноопределяющимся». Для человека вообще полезно постоять «в стороне». Так я «сам по себе» и остался, ничего не изменилось с пятого класса.



- Ну, да, если судить по «Курьеру»...

- Не надо судить по «Курьеру». С тем Иваном у меня почти ничего общего не было. Ну. возраст совпадал, внешность со сценарной совпадала, семейное положение - родители развелись к тому моменту. Но это же все мелочи. Нет. это был такой собирательный образ, который играть надо было четко по сценарию. Я все-таки пытался импровизировать. Иногда, с большим трудом, мне удавалось убедить Шахназарова и Бородянского оставить эти импровизации. Потому что, на мой взгляд, текст там был неживой, слишком шаблонный, собирательный. Я заметил, что люди в зале смеялись там, где я своими словами говорил. А вообще-то я не люблю смотреть себя в кино. Меня это раздражает. Потому что отношусь к своим «продуктам» довольно требовательно, а изменить уже ничего не могу. Так что у меня даже кассеты с «Курьером» нет.



- Как ты вообще попал в кино?

- Честно говоря, я уже устал про это рассказывать.

- Хорошо, к Шахназарову тебя привела Настя Немоляева, с которой ты учился в одном классе, так?

- Что значит «привела»? Меня вообще нельзя было никуда привести. Просто она отдала фотографии нескольких наших ребят, в том числе и мою, в актерский отдел. Меня и позвали на пробы. Я пошел скорее из любопытства, все-таки - Мосфильм. У меня с ним были связаны определенные иллюзии, которые хотелось подтвердить или развеять. Нечто романтическое, из области «фабрики грез». Да и в школе я тогда уже не учился.



- Выгнали?

- Да, выгнали, хотя мне приятнее думать, что я сам ушел. Из девятого класса. Меня из всех школ выгоняли. В первой у меня были тяжелые отношения с одной учительницей, уж и не помню с какой. Там все время вызывали в школу родителей, им это надоело, и они перевели меня в школу, в которой еще мама моя училась. Но это был центр. Парк культуры, фабрика «Красная Роза», пролетариат, дети рабочих. Как правило, мамы сильно пьют, папы нет ни у кого. Я был единственный человек в классе, у кого был папа. И меня начали бить.

- За папу?

- За ни за что, просто так, новенький же, а новенького надо бить... И били несколько человек одновременно. Вчетвером метелили, не по-детски. А я не то чтобы был злопамятный, просто злой, и у меня память хорошая. И я этих четверых мальчишек побил по очереди. Один из них попал в больницу с сотрясением мозга, другой - с переломом челюсти. А я попал в детскую комнату милиции и стал называться «малолетним преступником». В этой школе я проучился всего полгода. Потом вернулся обратно в свою, а туда уже не берут. Пришлось пойти в соседнюю. Там было похуже, но я все равно отсиживал только первую половину дня и бежал в свою старую. Где были шахматы, математический кружок, театральная студия, изостудия, школьный кинотеатр и секции всякие, так что всю вторую половину дня я был там. В ансамбле играл, в студию ходил, шахматами занимался, биатлоном. Меня даже от НВП освободили, потому что я за школу выступал на соревнованиях по стрельбе. Чемпионом школы был. Из нее и ушел в девятом классе. Мне тогда просто непонятно стало, зачем эта школа нужна вообще. А мне надо было работать, зарабатывать хоть какие-то деньги.



- Не хватало?

- Не хватало. Мать постоянно болела, отец жил отдельно, и у него я денег не брал. Я начал работать в 14 лет. В детском саду дворником. По чужой трудовой книжке на полторы ставки за 135 рублей в месяц. Это были большие деньги. А в девятом, когда ушел из школы, настала пора выбирать, куда идти дальше. В ПТУ - это для меня было уже слишком, и я подался в педучилище. Но там по коридорам толкались такие здоровенные страшные бабищи... Как у Лаэртского: «Здоровенные бабищи на траве в хоккей играют и визгливо матерятся, когда мажут по воротам». Они вокруг меня там попрыгали, ушлые такие, и я понял, что наверное, мне с ними не надо учиться. И пошел в медучилище. Учился на фельдшера и подрабатывал на скорой. Мне хотелось что-нибудь по-настоящему полезное делать.

- Получилось?

- Конечно. Тогда время такое было, никто на «скорой» работать не хотел. Аппаратуры никакой не было, медикаменты - самые примитивные, диагнозы ставили на слух, запах и на глаз, лечили в основном добрым словом, хотя ожидать высокого уровня психоанализа от не спавших по несколько суток фельдшеров и врачей вряд ли приходилось. Но уйти с такой работы было сложно. Потому что всегда мысль пролетала: вот я сейчас не вышел на смену, и без меня там какая-нибудь бабка померла. Я к Шахназарову пришел на кинопробы прямо с ночного дежурства на «скорой»,как был в рабочем халате.

- И тебя сразу утвердили?

- Нет.



- На отечественной фабрике грез тебе понравилось?

- На Мосфильме я сразу почувствовал себя как дома. Лазил везде, все изучал. И изучил настолько, что мне даже доверяли водить по студии экскурсии, Шварценеггеров всяких.

- Так ты с самим Шварцем был на короткой ноге?

- Можно и так сказать. Я его после Мосфильма еще в Олимпийскую деревню возил, в кафе «Молоко». С ним было народу - огромное количество, охрана, официальные лица, Госкино. А с Томом Крузом, когда он приезжал на Мосфильм, мы даже поругались, уж очень он воображал, хотя его «Топа Гана» посмотрели тогда всего 10 миллионов человек за год, а «Курьера» - 70 миллионов за месяц. И он считал, что артист, сыгравший главную роль в подобном фильме, не может ходить в рваннике. А я ходил в драных джинсах и в кедах. И не потому, что хипповал, а потому, что это были мои единственные кеды.



- Это было сразу после «Курьера»?

- Нет, гораздо позже. Я тогда уже у Рязанова снимался.

- В «Дорогой Елене Сергеевне»?

- Нет, позже, в «Небесах обетованных».

- А там-то ты, прости, кого играл?

- Я там сыграл издержку актерской профессии. Ты учишь текст, репетируешь, переживаешь, сопереживаешь, снимаешься, а потом или часть твоей
работы, или вся она целиком попадает в корзину или под смыв. В «Курьер», например, не вошло несколько отснятых очень смачных сцен. Это был
сон Ивана. Такой счастливый сон, в котором Ивану вручали Нобелевскую премию. А в «Небесах обетованных» у меня была роль, которая почти целиком
исчезла. Осталось какое-то мычание. Помните там свадьбу? Я -свидетель со стороны невесты. Но к выходу фильма на экраны дни были четверг и пятница. Утром репетировал, днем отдыхал, вечером - спектакль, а ночью работал в баре. Несколько месяцев за стойкой простоял.



- И никому там морду не набил?

- Набил, только не клиенту. Еще до того, как я попал в театр, одна из наших «бывших», официантка, состроила глаза «манагеру» он понял ее неправильно и ущипнул за задницу. А может быть, правильно понял, но я посчитал необходимым вступиться за честь соотечественницы. Пришлось его немножко ударить, после чего его увезли в больницу, а меня хотели посадить в тюрьму, но отпустили. А потом начались гастроли, работа на телевидении и из ресторана пришлось уйти. Два сезона я в театре отыграл и расторг контракт. Ушел на радио, сериалы озвучивал. Мы с Козаковым их штук тридцать озвучили.

- На иврите?

- Радиосериалы - конечно на иврите, а телесериалы - по русски. А потом я поехал в Москву в отпуск и случайно в Доме кино встретил Сергея Александровича Соловьева. Он меня позвал к себе на курс во ВГИК. Колебаться я не стал. Если актерскому мастерству я не совсем понимал, у кого можно учиться, то режиссерскому следовало учиться только у Соловьева, это мне было ясно. Почти три года я у Сергея Александровича отучился. Даже
деньги на фильм получил, но снимать его отказался.

- Почему?

- Не чувствовал в себе достаточно жизненного опыта. Актеру роль дали, он ее отбарабанил, и все. А режиссер должен сказать людям что-то такое, чего они не знают. Он должен жизнь знать не однобоко, а у меня до того уж слишком гладко жизнь складывалась. Весь мой израильский или немецкий опыт был каким-то «оранжерейным». Кроме того, у меня уже была семья, ребенок, ребенок жены от первого брака, пожилые родители, которые к тому времени сильно сдали, и всех нужно было кормить, поить, одевать.



- И ты пошел «в люди»?

- Мой друг в то время летал с челноками в Таиланд и мне предложил слетать с группой. Я попробовал. а потом и сам стал,запускать чартеры. Запустил израильский чартер, он у меня не полетел, запустил итальянский - полетел и греческий тоже полетел.

- Познал жизнь?

- Еще как... У нас же грузовым перевозкам нигде не учили, сами все познавали. На своей шкуре, а также на шкуре компании, на которую работали. Вылетели мы, например, как-то из Москвы в Стамбул. Вдруг в небе выясняется, что летим мы в Питер. Оказывается, экипаж договорился забрать там группу мурманских «братков», посланных в Турцию для закупки большой - партии кожаной униформы. Чтобы вся мурманская «братва» водной одежке ходила. Сели, сначала заходят десять человек, лысых и в трениках. Заносят несколько ящиков водки. Каждому, кто на борту - по бутылке, за неудобства. Потом входят пять относительно нормально одетых, но очень колоритных мужчин, за которыми, собственно, и летели. Кстати, тогда все нормально прошло. челноки притихли и даже самолет не раскачивали.

- Чего не делали?

- Это традиция такая, старая еще «турецкая». Челноки, они ведь как одна большая семья. Летят 150 человек, и все всех знают. К середине полета напиваются, становятся по центру и начинают вместе бегать, лево-вправо, самолет раскачивать. И орут хором: «Рас-ка-ча-ли са-мо-лет!» Пьяный челнок - такая сила, с которой спорить бесполезно.



- И ты один на один с этой силой?

- Не один. Мы летали парами, я занимался в основном грузами, а напарник — людьми. В мои обязанности входило обслуживание «борта». Подготовка
к вылету, заправка, прохождение таможни и так далее. Но я из той фирмы ушел, неинтересно стало. Уехал с семьей в Италию. Жене правда, там не понравилось. Не хотелось ей ни итальянский учить, ни вообще как-то устраиваться и она вернулась в Россию. А я остался. Но один пробыл недолго. У меня появилась подруга из Белоруссии, Инесса. Мы вместе работали в аэропорту Римини, вместе жили и даже создали свою фирму. А потом появилась третья жена, Ира.

- Тоже в Италии познакомились?

- Нет, уже в Москве. Три года назад, когда я полностью завязал с «преступным» челночным прошлым и вернулся в Москву.



- И как родина встретила?

- Моя родина осталась только в старых фильмах, и не все эти фильмы - советские. Некоторые из них - итальянские, некоторые - израильские. И старых друзей практически не осталось. Кого-то убили, кто-то спился-скурился, кто-то предал, кто-то подставил... Вот такой жизненный опыт получился.

- Чем же ты сейчас занимаешься?

- Ничем особенным не занимаюсь. Вот сейчас приехали из Италии мои инструменты, музыкой занимаюсь немножко. Трубу вспоминаю, гитару. У меня в прошлом-позапрошлом году было несколько музыкальных проектов. Был продюсерский центр «Калитка» — пробовал заниматься продюсированием, хотелось посмотреть, как русский рынок шоу-бизнеса устроен.



- И как впечатление?

- Омерзительное. Никакого бизнеса там нет, одно шоу. Такой маленький Восток. Все монополизировано, жестко, криминально и бездарно.

- В кино вернешься? Теперь ты можешь быть режиссером, у тебя есть что рассказать людям.

- В кино я бы вернулся, но только как артист. И то только для смеха, чтобы оружие в масле держать.

- Значит, возможно, вскоре опять рванешь куда-нибудь на Запад?

- Или на Восток. Но пока мне здесь нормально. Так что России еще придется потерпеть мое присутствие.

 Иван Чумаков.






Анастасия Немоляева.

Она снялась в двух знаковых фильмах разгара перестройки -«Курьер» и «Интердевочка». Сыграла в эпизодах, но ее сразу запомнили. Хороший старт, чтобы начать кинокарьеру. Но тут, все мы помним, кино впало в кому, растянувшуюся на десятилетие. Она ушла в театр. Но тоже ненадолго. Когда ее учителя, режиссера Сергея Женовача, «ушли» из театра на Малой Бронной, вся его команда подалась вслед за ним. В числе прочих была и Немоляева.
Вообще-то актрисой она стала поневоле. Отец - известный кинооператор Николай Немоляев снимал фильмы «Курьер», «Обыкновенное чудо». Дед, Владимир Немоляев, режиссер «Счастливого рейса». По сути, ее затянуло в актерство семейное течение. А в тот момент пришлось выбирать. Продолжать плыть по течению. Плыть против течения. Или плыть ровно туда, куда только ей надо... И вот тут она вспомнила, что всегда любила рисовать. Вспомнила, когда нашла рядом с домом выброшенную кем-то старинную тумбочку. Она ее почистила, отмыла и расписала. Через какое-то время расписала дома буфет... Оказалось, когда делаешь то, что дается легко и просто, словно само собой, тогда и нащупываешь дело, которое рано или поздно принесет успех. В конце концов, ее работы подметил один галерейщик и предложил сделать персональную выставку. Выставка прошла. Но когда она начала ходить по мебельным магазинам и предлагать свои работы, все только недоуменно пожимали плечами: «А зачем она нужна - такая мебель?» Отношение к «актрисе, которая еще и рисует», со стороны дизайнеров было более чем пренебрежительным. В конце 90-х рынок был завален исключительно стандартной мебелью. Моду на авторский, эксклюзивный дизайн мало еще кто предчувствовал.



«Тогда же я поняла, - вспоминает она теперь, - что не всем нравилось, когда я расписывала старую мебель. Но эти же люди с удовольствием покупали копию старой вещи, сделанную из современных материалов. И в конце концов мы с мужем решили создать свою фирму. Небольшую мебельную фабрику, которая делала бы все для индивидуального интерьера - лестницы, столы, серванты. Все индивидуальное и неповторимое. Конечно, деньги делаются на объеме, на массовом производстве. Но этим нам неинтересно заниматься. Я не хочу подстраиваться под вкусы масс. Хотя это и приносит деньги».
С тех пор прошло десять лет. У Анастасии появилась своя мастерская «Студия Анастасии Немоляевой». Она вовсю, как декоратор, оформляет интерьеры домов. «Однажды .было даже так, - рассказывает она. - Меня пригласили исправить уже сделанную работу. До меня над интерьером работала известная француженка. Но хозяину не понравилось ее исполнение. Он нашел меня. И я все переделывала. За профессиональным художником! Для меня это - знаковый момент»
Источник: журнал STORY, Анна Сергиенко



Крылатые фразы из фильма :

*Мальчиков у нас действительно дефицит, но не до такой же степени.
*Основной принцип моего существования — служение гуманистическим идеалам человечества.
*А что если этим дыроколом, да по башке?!
*Я родился в провинции Лангедок в 1668 году. Мой род, хоть ныне и обедневший, принадлежит к одним из самых славных и древних семейств королевства. Мой отец, граф де Бриссак, сражался в Голландии в полку господина Лаваля, был ранен копьем при осаде Монферрата, на стенах которого он первым водрузил королевское знамя. До 17 лет я жил в родовом замке, где благодаря заботам моей матушки баронессы де Монжу был прилично воспитан и получил изрядное образование. Ныне, расставшись со своими дорогими родителями, дабы послужить отечеству на поле брани, прошу зачислить меня в роту чёрных гвардейцев его Величества.
*— А вот у тебя какая мечта?
— Пальто купить.
— На, держи. И мечтай о чём-нибудь великом.
*— Так форточку-то открывать?
— Не надо, и так полегчало.



*— Что будем делать?
— Целоваться.
*А я мечтаю, чтобы коммунизм на всей земле победил.
*— А ты где учишься, Иван?
— Нигде.
— Работаешь или будешь поступать?
— Куда ж поступать с моей анкетой? Я 5 лет оттрубил.
— Где оттрубил?!
— В зоне. 5 лет отсидел. От звонка до звонка. У тебя спиртяги нет?
— Что?!
— Спирта, говорю, нет?
— Нет, спирта нет.
— Угу... А одеколон у вас водится?
— Не знаю, может быть у папы... Духи есть!
— Наши или импортные?
— Французские.
— Не люблю я французское... Ну ладно, давай тащи!



*— А вы бывали в Париже?
— Маша всё лето провела в Белграде.
— Ну а в Париже-то вы были?
— Нет! В Париже я не была!
*А можно я вас буду папой называть?
*— А на что семью содержать будете?
— Трудности нас не пугают. Работать будем. Я немного пишу
— Да-с, и что? Интересно было бы послушать.
— Ну, вот, из последнего
Я памятник себе воздвиг нерукотоворный.
К нему не зарастёт народная тропа...
*И сни-и-и-и-ится нам не ро-о-о-окот ко-о-о-о-осмодро-о-о-о-о-ома… не э-э-э-эта голубая тишина-а-а-а…
А сни-и-и-и-ится нам трава, трава у доо-о-о-ома, зелё-о-о-о-оная, зелё-о-о-о-оная траваа-а-а…