«Мы с мужем переехали из Европы обратно в Россию. Заниматься, как прежде, наукой не получилось. И он… сидел дома. Десять лет. Говорил: “Что я, на стройку пойду?”» Самореализовывался за счет меня — унижал при знакомых. Я пахала в крупнейшем мировом пиар-агентстве. Домой приходила в одиннадцать. А на диване были две ямки — от него и от кота».

«Мой муж был успешный бизнесмен, но прогорел. С горя на два года заперся в комнате. И изучал каббалу!»

«Племяннику двадцать девять. В восемнадцать прятался дома от армии, так там и остался. Днем спит, ночью грабит родительский холодильник. В этом году из квартиры не выходил ни разу. Говорит: “Зачем? Ведь человеку немного надо…”»

Повсюду слышишь подобные истории моральной смерти мужчин.

Зашла как-то женская мысль в мужскую голову, а там — пустота. Лишь где-то в дальнем углу притаилась маленькая такая, полудохлая мыслишка.

— Где ж остальные?

— А наши все внизу!

«Ты не мускулист, у тебя нет бентли, даже “бэхи”, нет любовниц, трех, ты не мужик!» — примерно так заявляет о себе устаревшее мужское достоинство. Неприспособленными к современной жизни делает мужчин именно оно. Вымирание в новом мире мужчин старого типа — общая тенденция цивилизованного мира. Женщины больше не «знают свое место», а значит, разрушена и мужская гендерная роль. Казалось бы, социальные перемены должны свистать мужские мысли наверх. Но что-то они не торопятся.

Двадцатипятилетний Никита живет с папой. В квартире две стиральные машины: новую купили, а вывезти старую сыну впадлу, а папе некогда. Холодильника тоже два, по той же причине.

— Это грузчиков вызывать, тащить все вниз… Да ну на фиг, — машет рукой Никита.

В квартире затянувшийся переходный период. В комнате сто лет не доделан ремонт. Недавно приходила набожная соседка, развесила по дому распечатки молитв. «Молитва перед выходом из дома»: «Отрицаюся тебе, сатано, гордыни твоей…» Никита пьет Red Devil. Молитвы не снимает:

— А пофиг.

Его жизнь — рог изобилия: щедро сыпет сытными фигами.

— Про что ты, Юля, напишешь?

— Про смысл жизни мужчины.

— О, про секс! Хорошо!

Играет «Гоголь Бордэлло». Все смеются. В гостях еще Леша и Денис. Тут все время кто-то есть, потому что Никита — веселый, классный, компанейский парень. На спине его белой футболки надпись: «Давай дружить». На пузе два схематичных человечка занимаются оральным сексом. Он любит пошлые шутки и порно. Девушки у него нет. Просто последние пять лет Никита весит 120 килограммов. Но он уверен в себе и крут. «Ты мужик! — говорит его мужское достоинство из глубин подсознания, но не мозга. — Потому что… ты же мужик!»

В девятнадцать с кубиками мышц вместо живота Никита был любимцем женщин.

— Но я ведь не там, я здесь, — тыкает он пальцем в висок. — Когда ко мне девушки липли, я подумал: что будет, если испортится экстерьер? Располнел — и вот: «Никита, ты хороший, но…» Оказывается, дело было в кубиках пресса.

— Кени тебя любила суперстройным, — подает голос Денис.

— А пошли женщины на хер! — отзывается Никита.

— Красота не ценность? — вступаю я.

— Конечно нет!

— Любовь тоже?

— А ее не бывает.

Отец Никиты — шишка в администрации Краснодарского края. Из-под кресла выкатываются гантели. Из-за старой стиральной машины выглядывают велосипед и пыльный велотренажер.

— Это папа принес, — хохмит Никита. — Было так: «Папа, давай займемся спортом!» Через две недели: «Спасибо, папа, было круто!»

На стене у телевизора фотография отца. В свои пятьдесят два тот явно не забыл про гантели. К рамке пришпилены две медали, тоже папины.

— Победитель! — представляет Никита. — Это он чемпионат по футболу выиграл, у них там — между администрациями, бригадами, кланами…

— Папа — твой антипод, — говорю я. — Он за тебя переживает?

— Конечно! И не прессует. Леш, пойдем курить.

Один друг прожил с Никитой день. Утром встали вместе: друг на работу, а Никита оприходовал пачку пельменей — и спать. В обед друг позвонил: «Что делаешь?» — «Сплю». В три часа дня позвонил еще: «Чем занят?» — «Проснулся, посмотрел фильм, опять сплю». Вечером друг купил утку, запек с яблоками. Никита сказал: «Жевать птицу впадлу». Съел хлеб с майонезом и лег спать. Так и живет последние пять лет. Друзей прикалывает, что он столько ест и спит. Он их поражает, как тигр в цирке. После девятого класса Никита учился в престижном колледже радиоэлектроники. На третьем курсе был отчислен за разгильдяйство. Окончил экстерном десятый и одиннадцатый класс, поехал с друзьями поступать в Москву. На вокзале решил, что пойдет на философский.

— Изображали мы там умников у друзей в общаге! А сами пили коньяк, курили сигары. Был кайф.

— Почему ты вместо того чтобы делать — изображаешь?

— Вот у меня сейчас мозг порвется — что ты такое сказала?

Никита не поступил: проспал с бодуна первый экзамен. Вернулся домой, устроился барменом. Потом еще куда-то продавцом-консультантом. Коллективы были друж-ные, жизнь веселая. Старательно допился до чертиков. Из психбольницы выписали быстро, но со справкой об инвалидности и пенсией в пять тысяч рублей. Друзья подозревают: это папа расстарался, чтоб от сына был хоть какой-то прок.

— Любовь — это когда рядом с человеком кайф, — утверждает Никита. — Потом этот наркотик приедается, нужен следующий. Есть кайф и его отсутствие, понимаешь?

Его младшая сестра уехала в столицу, выучила там японский, устроилась на работу, влюбилась в москвича.

— Почему у сестры получилось, а у тебя нет?

— Не знаю.

Леша:

— Пойдем курить?

Никита:

— Папа за меня расстроен. Но никогда об этом не говорит. Приходит вечером: «Сынок, скачал какой-нибудь фильм?» — «Да, папа». И мы садимся, едим, смотрим фильмы — каждый день. Кайф.

— Ты считаешь, что никому не нужен?

— А кому? — проявляет интерес Леша.

— Обществу, что ли, ты имеешь в виду?! — эмоционально реагирует Никита. — Типа от тебя что-то зависит? Если все напились, а ты трезвый и друзей ведешь домой — вот тогда ты нужен.

— Когда-то ты собирался стать дизайнером, ребята говорили. Человек захочет красивый дом — ты будешь ему нужен.

— Ему мои навыки нужны. А сам я буду гастарбайтером. Я специально сделал так, что меня отчислили из колледжа. Потому что не мое. Я рисовал на парах! Шаржи делал на однокурсников, мне все открытки для девушек заказывали.

— Что ж в художественный не пошел?

— Сначала надо три года вазы с яблоками рисовать. Тебя учат не тому, что ты хотел делать. Вдалбливают правила, нагнетают нервы. Потом надо еще доказать, что ты вы­учил, как они говорили, хотя думаешь по-своему. Студенты годами пашут не за знания — за галочку.

— Какой смысл жизни вообще у всех людей? Продолжить род? — вклинивается Леша.

— Мужчины покоряли космос и моря, чтоб показать всем, какие е…чие, — подхватывает мысль Никита. — Или, типа, я родился — это ведь что-то значит? Надо хоть чемпионат выиграть. По футболу.

— Вот я тружусь грузчиком, каждый день, — ловит мяч Леша.

— А я тебя за это уважаю, — отбивает подачу Никита. — Потом ты будешь главным грузчиком. Потом директором главных грузчиков. И наконец — человеком-трактором!

Никита теперь почти не рисует: все равно выходят одни скомканные листы.

— Какое-то звено пропущено, — говорю я. — Между желанием быть дизайнером и отсутствием желания вообще кем-то быть.

— Ну, просто человек загорается, а потом — пшить, как спичка, — объясняет Никита.

«Мерседес эс шестьсот шестьдесят шесть!..» — перебивает его компьютер.

— Я какую музыку люблю? — откровенничает мой герой. — Gangster Shit! Битуха и читка, читка!

Приходит гиперактивный сосед Дима. Он все пытается устроить Никиту на работу, но не получается.

— Дима, а у тебя какая цель? — спрашиваю я его.

— Закрыть на работе объект, сходить на вождение, встретиться с моей девушкой Ариной.

— А в смысле — глобально?

— Ну, развить отношения с Ариной. И чтобы на работе были хорошие проекты… Права получить…

Никита любит играть на плейстейшн в драки: для себя всегда выбирает девушку-японку, которая, повинуясь его джойстику, ловко крушит мускулистых парней одного за другим.

— Тебе не кажется, что и в реальности мужчина проиграл?

— Женщина не победила, — откликается Никита, — она просто взяла власть. А мужчины расслабились. Все это… оно как-то кружится само вокруг меня. Приходит, уходит. Я к этому никакого отношения не имею. Я даже не могу объяснить папе, почему ничего не хочу. И тебе. И себе.

— А как же смысл жизни?

— А может, я не хочу его знать. Может, если я его узнаю, мне станет страшно.

Никитино «фиговое дерево» — чтобы сделать вид, будто он понимает, что за фигня с ним происходит.

— Знаешь, среди моих друзей почти все как Никита, — говорит Денис. — Не все, конечно, дома торчат, но в привычном смысле не работают: увлекаются искусством, путешествуют автостопом… У нас есть интернет-сообщество любителей артхаусного кино. Я его называю «клуб неудачников».

Московский психотерапевт Михаил Папуш сидит на диване с котом на руках и тоже говорит, что брутальным лидерам крышка:

— Мужчины теряют главную роль. Они привыкли делать то, что умеют: работу, карьеру. Женщины раньше отвечали за все остальное. Теперь «все остальное» — главное. То, что умеют мужчины, обессмыслилось. Стать академиком… и что? Наука сдохла. Космонавтом? Капитаном дальнего плавания? Миллионером? А зачем? Существование, полное возни и тревоги. Никакого удовлетворения. Монстры — корпорации, государства — по-преж­нему за мужчиной. Но все это пустое. Ценности перекочевали в семью, в детей, в «чего мы вместе хотим». И в выживание. Идеи нового мира гуманитарные. Теперь он женский.

— Но почему стало так много травоядных мужчин?

— Налицо все симптомы конца мужского мира. — За спиной Папуша большое панно из оранжевых лоскутков в полосочку и горошек. — Мужчина на пороге будущего и не понимает, что делать. Он растерян. Еще в мои времена у него был так называемый проект, конкретная цель — то, что наполняет трюм корабля и делает его равновесным. На корабле груз, и у корабля есть пункт назначения: первым делом самолеты, а девушки потом. Теперь «самолетов» нет.

— Мяу! — требует кот.

Ученый вскакивает, чтобы его выпустить, и продолжает:

— Женщины, которые приходят ко мне на консультации, знают, чего хотят. Даже если не знают, то в поиске желаний. А мужчины, даже если чего-то хотят — не могут. Чаще они ждут от женщин, что те им укажут, чего желать. Только за два месяца в моей практике пять историй «он мне изменил». Семья, жили много лет, и вдруг — любовница. Дальше песня! Эти тетки, жена с любовницей, его делят. Он ждет, как они там решат. Для женщин это их ситуация. А муж там не хозяин, он просто влип. «Слева сено, справа сено». А главное, коль любовница станет женой — на колу мочало, начинай сначала. В мои времена мужчины еще умели жить на две семьи. Везде были жены, дети. Они папу любили, он к ним был снисходителен… Все было у мужчины в руках. Не теперь.

— Мяу! — раздается из-за двери.

Папуш снова вскакивает, чтобы впустить питомца обратно. Этот мир принадлежит не мужчинам, не женщинам, а требовательным котам.

— Инициация — важная тема, — говорит Папуш. — Основное, чем я занимаюсь с клиентами, — инициация во взрослое. Они все — в тридцать, в сорок — еще дети, с мамой и папой, что, конечно, смешно. Но выйти во взрослое можно только в женщину или в мужчину. В этом для мальчиков сложность. Ведь стать мужчиной — значит искать цель… И на инициацию надо решаться самому. Это можно, но никто не навязывает, даже не предлагает. Какое взросление! «У тебя такая хорошая мама!»

И ставит точку:

— Мужчинам в том виде, в каком мы к ним привыкли, конец. Чтобы стать новыми и выжить, им придется приспособиться. А если не умеют — учиться этому у женщин. В будущем мужчина с женщиной должны вместе построить общий мир.

Сам Михаил Папуш уверен, что брутальности не потерял. Он оградил свое мужское достоинство немного эзотерической целью: собрать все важное из старого мира, чтобы передать новому.

Кирилл оплачивает домашний интернет в подмосковном Александрове. Улыбается симпатичной кассирше. Ноль реакции — не ценят современные женщины «интеллектуальный тип» (это когда маленький рост, худые плечики, круглое лицо с очками. Глаза, правда, умные, но кто ж на них смотрит?).

— Почему я должен ориентироваться на образ грузчика? — возмущается Кирилл, выходя на улицу. И причитает: — Ну ес-ли я не та-кой?!

Он в широких штанах и светлой рубашке, на стереотипы начихал, остался верен скромному умному себе. Мало того, он вообще трансгендер, то есть раньше был женщиной. Мужскую жизнь начинает с нуля.

— Кирилл, а что значит быть мужчиной?

— Я знаю, как это ощущение приходит. Мужчина — хозяин жизни.

Будучи еще женщиной, Кирилл приехал в Москву из Калуги. Совершил переход в мужской пол, не бросая университета. Однокурсники наблюдали, как у подружки ломается голос, потом растет борода. Параллельно с учебой он ложился на операции, судился с загсом за право получить новые, мужские документы. Жил в общаге по старинке — с двумя подружками, писал им курсовики за деньги и домашние обеды. Потом пошел работать, купил квартиру в Александрове — два часа на электричке до Москвы.

Он через многое прошел, чтобы стать «хозяином жизни». А теперь вот идет в магазин за тапочками. Теми самыми, в которые суешь ноги после тяжелого рабочего дня. Мама Кирилла вообще-то уже приезжала и их купила. Только «с женским рисунком». А должны быть брутальные. И не просто тридцать девятого размера, а «тридцать девятого мужского». Кирилл придирчиво рассматривает гендерную обувь, остается недоволен. Надо, чтобы тапки были еще и уютны.

Дома у него, как и у Никиты, не окончен ремонт. Но как-то все на местах, все новое, и всего по одному. Свой быт селфмейд-мужчина выстраивал в свежем, самостоятельно купленном пространстве, а не в забитом старыми предметами доме отца. Маленький телевизор на коробке — от самого себя. Зато компьютер — на большом столе, с большим экраном. Здесь у Кирилла общественная работа: доклады для международных конференций, разработки для закона о здравоохранении, в котором должны быть прописаны права трансгендеров, которые он в меру сил пытается защищать.

Жены нет. Несколько трансженщин, которым Кирилл помогал, мечтали стать его принцессами. В ответ он показывал на кухонном подоконнике кактус: «Видишь цветочек? Один у меня уже есть». За этим кактусом Кирилл начал ухаживать в девять лет, привез его из Калуги в московскую общагу, потом в Александров. Колючий питомец зацвел единственный раз. Потом почему-то начал безудержно размножаться, обрастая круглыми игольчатыми «детками».

— Я точно знаю, что однажды влюблюсь, — говорит Кирилл. — Когда женщина увидит во мне не средство для чего-нибудь, а человека. И тогда сделаю невозможное, чтобы ее завоевать.

Но с атрибутами принца у Кирилла сложно: помимо прочего, он еще и работает секретарем на ресепшне.

— Переход в другой пол рушит социальные связи, — объясняет он. — Так что в двадцать пять я начал жизнь заново. Пришлось идти хоть на какую-то работу. Секретарский опыт уже был. Со стереотипом «это работа женская» теперь легко борюсь. Просто я лучше всех ее делаю. Многим, кроме «образа мужика», нечего больше предложить. А я слишком долго доказывал свое право на индивидуальность. И теперь готов ее отстаивать даже у стереотипов.

«Стать секретаршей?! Уж лучше плейстейшен!» — наверняка возопило бы мужское достоинство. Но мысли Кирилла крепко обосновались на верхней палубе. И как-то так получается, что зарплата у него все быстрее растет.

— Что будет, если мужику отрезать член? — неожиданно рубит он сплеча. — А повесится. Потому что больше у него ничего нет. Быть мужчиной — эдакий подарок природы, вроде и делать ничего не надо. Гендерный социоконструкт беззащитен, потому что строится на биологической заковырке.

Последнюю операцию — по прикреплению биологического мужского достоинства — Кирилл не сделал: дорого и для здоровья опасно. А если нет члена, смену пола загсы не регистрируют и разрешения на смену документов не дают. Но Кирилл нашел аргументы, доказал врачебной комиссии, что он — мужчина, не предъявляя свежепришитый орган. Теперь у него и справка есть.

— Было бы интересно посадить обычного мужчину перед психиатром, — хмыкает Кирилл, — и сказать: «Докажи, что мужик. Не сни-ма-я шта-нов!»

Правда, сколько героев вышли бы со справками, а сколько — без?

— Я — мужчина нового типа, — декларирует Кирилл. — Меня не так легко лишить достоинства.

Язва! Про него психолог Папуш сказал, что смена пола и волонтерство для него превратились в проект. В тот самый груз, который делает корабль равновесным. Так что в каком-то смысле у него в голове действительно все в порядке, потому что ничто не мешает в штанах.

— Отсутствие телок и тачек в депрессию меня не вгоняет, — говорит хозяин. — Ну э-то не мо-е! Не надо мне вертолетов. Мне важен вклад в общество, возможность людям помогать. Денег на жизнь всегда заработаю.

Кирилл — мужчина без конца.

— К мужчинам сплошные требования, — возмущается спецкор «РР» Игорь Найденов. — Чтоб бабло рубил, статус имел, в постели был гигант. Попробуйте сами жить под этим грузом стереотипов!

— Стереотипы, — огрызаюсь я, — у самого мужчины в голове.

— Нам же с детства долбили: мальчики не плачут. Тут не хочешь — зациклишься. А женщины хотят и права мужские получить, и привилегии женские себе оставить. Если бы они были мужчинами, то понимали бы, что так не бывает!

Вообще-то поначалу мы с Найденовым хотели писать этот текст вместе. Но для этого в нас оказалось слишком мало общечеловеческого. Я ему о причинах мужской инфантильности, а он: «Женщины сами виноваты». В общем, Игорь, передаю тебе слово, пиши, что хочешь, я все стерплю!

Игорь Найденов: «Женщины — как дети. Зачем-то стремятся поскорее вырасти»

Сейчас я буду страшно рефлексировать и женоненавистничать. Кто не спрятался, тот может идти менять прокладки.

Приятели возвращаются из Таиланда. Предупреждают: «Там, если девку хочешь снять, бери средненькую на физию. Самых симпатичных пропускай — это мужики».

Не знаю почему, но в этом месте рассказа я ощущаю гордость за свой пол, и что-то эротическое начинает щекотать в нижней части живота. Мужская природа — и физическая, и духовная — гораздо пластичнее, разумнее, чем кажется некоторым молоденьким журналисткам.

Настоящий мужчина, милая, не тот, кто долго не кончает. А тот, кто быстро соображает. Я, например, быстро — не прошло каких-то сорока лет — сообразил, что жизнь предоставляет мне, как настоящему мужчине, кучу возможностей экспериментировать с гендерной самоидентификацией. В самом деле, надоело, что нужно быть строго молотом и пестиком, противопоставляя себя наковальне и тычинке.

Теперь у меня так. Захочу — добавлю себе маскулинности, в морду какому-нибудь гопнику (хотя интеллигенту — приятнее) дам. А захочу — поплачу сентиментально, как некая дама с камелиями, над фильмом «Танцы с волками».

А баба? Баба так, как я, не может. Бабы — это гвозди. Прямолинейные и блестят.

Кому из мужчин не хотелось хоть раз, хоть на денек стать женщиной? Почувствовать, что это такое: когда у тебя титьки, когда можно сказать, что у тебя голова болит, и все тебя начнут жалеть, а не презирать за слабость.

В то же время я не знаю женщин, желающих на денек оказаться мужиком. Им в мужском обличье неинтересно, некомфортно, худо. Все, что нужно женщине для гендерного счастья, — это взять мужчину за пенис и крепко держать до конца его дней, что бы там ни говорили деловые дамы.

— Ты меня любишь? — то и дело спрашивает меня моя жена.

— Ни на что другое времени не остается, — то и дело отвечаю я.

Пара. Он — лысый, как князь Монако, только что женатый, женоподобный, вызывает легкую брезгливость. Она — с четырехмесячным пузом, прикрывает его букетом, вся воздушная в винтажном бежевом тюле. По бокам от них подруга и мать — ее, по всей видимости, — движутся эскортом, как спотыкающиеся на высоких каблуках телохранительницы.

Бутырский дворец бракосочетаний, единственное в Мос­кве место, где расписывают с иностранцами. Странное название. Вот Бутырская тюрьма — это понятно, знакомо.

Белые женщины, цветные мужчины. Черные и желтые, иссиня и изжелта, гастеры и экспаты, с двойным гражданством в паспорте и с тройным одеколоном изо рта. Мужчины скучают: кто покачивает ногой, кто забавляется с телефонными игрушками. Женщины что-то усердно строчат в бумажках. Оказывается, заполняют заявления на брак. И за себя, и за жениха.

— Существует такое убеждение: инфантилизм заканчивается там, где появляется необходимость действовать, принимать решения. Допустим, есть нечего. Это справедливо? — спрашиваю я Анну Карташову, руководителя Психологического центра на Волхонке.

— Согласна. Это вещь, обусловленная обстоятельствами. Но есть проблема. Часто родитель-женщина не дает своему ребенку-мужчине взрослеть, потому что чем он зави­симее, тем проще его контролировать. Поэтому нельзя допустить, чтобы у птенца кончилась еда.

Психологическая ответственность в паре «родитель — ребенок» лежит на родителе. В данном случае на женщине. Поэтому женщина в первую очередь должна перестать хотеть быть мамой.

— Каковы корни мужского инфантилизма?

— У меня есть твердая уверенность, откуда пошло у нас это безобразие. Причина в Великой Отечественной войне. Мужчин было мало, много матерей-одиночек: им приходилось рожать от женатых. Преувеличенная ценность мужчин вытекала из менталитета: пусть контуженый, инвалид, старый — хоть какой, но свой.

В результате выросшие в неполных семьях дети — и девочки, и мальчики — не видели классической мужско-женской модели отношений. Только материнско-детскую. Они не знали, как нормальный здоровый мужик, простите, заботится о нормальной здоровой бабе. Потом они женятся, эти два ребеночка, выросшие без отцов, и начинают снова строить материнско-детскую модель. Она принимает на себя роль матери, потому что женщина — это прежде всего мать. А он — роль дитяти. И, рождая своих детишек, они демонстрируют им то же самое.

— Получается, что у этого не будет конца?

— Это как проклятье до седьмого колена. Мы живем в окружающей среде. Если волчонок обитает в тайге, он будет охотиться на зайцев. А если в тундре, среди карликовых берез — то на леммингов. Инфантилизм растет из неумения быть взрослым. Чтобы что-то уметь, надо, чтобы тебя научили родители. А Маугли — это сказка.

«Я даже не могу объяснить, почему ничего не хочу, — говорит персонаж Никита автору текста Юлечке. — Женщина не победила, она просто взяла власть. А мужчины расслабились».

А ничего, что мужчинам надо просто иногда подумать над мироустройством?! Забавно: баба, размышляющая над мироустройством!

Бабушкинский загс. Попасть в спецкабинет для разводящихся можно только с черного хода. Как бы втихаря, как бы непристойно это — разводиться. Мужчины ослепительно и оглушительно ироничны. Им кажется, что так можно сохранить лицо. Какая причина развода, спрашиваете? Не сошлись сексуальными ориентациями. А еще конец света скоро — не нагулялся.

— Многие расстаются из-за мужского инфантилизма? — спрашиваю я даму, оформляющую документы.

— Кто же признается? Женщина не скажет, что вышла за тряпку. Мужчина — тем более. Редко кто может сказать про себя, что он подкаблучник.

У Ожегова в Толковом словаре эта статья, кстати, выглядит так: «Подкаблучник, м. (прост., неодобр.) — муж, находящийся в полном подчинении у жены (у нее под каблуком)».

Интересно, что нет такого слова — «подкаблучница». Или похожего по смыслу. Хотя каблуки у мужчин тоже имеются.

— В авторитарном государстве, таком как Россия, на мужчину ложится дополнительная нагрузка: мало того что ты повсюду задавлен ответственностью, так надо еще прогибаться под систему.

— Это как-то связано с инфантилизмом? — выпытываю я у психолога Карташовой.

— Влияние есть, конечно. Для ребенка среда — папа с мамой. А для взрослого — государство. Если вокруг авторитаризм и дисциплина типа «я — начальник, ты — дурак», то, естественно, адаптироваться к ней проще тому, кто инфантильней, кто начальника воспринимает как авторитет просто потому, что он — начальник, а не личность, не профессионал. Но во всем этом нет причинно-следственной связи. Не мы инфантильны, потому что система авторитарна, а система авторитарна, потому что кругом инфантилы.

Мужчине свойственны порывы. Забавно: баба — и порывы! Одна рассказывала: «Ссорюсь с мужем, ору, размахиваю руками. А сама тем временем думаю: надо бы старый мобильник разбить о стену, вроде со злости, чтобы он мне потом новый купил».

Около черного хода в загс мальчишки копаются в урне. Подумалось: в урне с прахом семьи.

— Чего делаем? — спрашиваю одного, нахального.

— Кольца ищем.

— Какие кольца?

— Обручальные, какие. Мужики разводятся, выходят и, матерясь, сюда их выбрасывают.

— И много нашли?

— Пока ничего. Но пацаны говорили, на прошлой неделе два было. Одно хорошее, дутое. А другое — без пробы, хрен продашь.

— А бабы?

— Бабы не бросают.

— Почему?

— Потому что бабы.

Рядом над дорогой висит растяжка: «Анализы на инфекции. Сдайте вдвоем, заплатите за одного».

«Каков же смысл жизни?» — спрашивает целеустремленная журналистка вялого юношу.

«А может, я не хочу его знать. Может, если я его узнаю, то мне станет страшно».

Господи, да это же Леонид Андреев с его заглядыванием в бездну Космоса. А баба знай свое толкует. Про кубики на брюшине и «бентли». Ей кажется, что у слова «страшно» есть только одно значение: страшно быть мужчиной, страшно быстро кончать.

Сразу вспоминается Досвидос.ру. Предназначение этого интернет-ресурса состоит в следующем. Девушка или женщина публикует там фотографию своего бывшего возлюбленного, мужа, каким-либо образом ее обидевшего. Рядом помещается рассказ о нем с предостережениями.

В сущности, это собрание женских претензий к мужчинам:

«Дважды судимый типчик, выдает себя за работника прокуратуры, помощника адвоката и т. п. Якобы “решает вопросы” в суде. В реале кидает на деньги. Рассказывает о своей маме — бизнес-вумен, владеющей нефтеперерабатывающим заводом. На самом деле мать — обычная торгашка сигаретами! Да, и еще: у него поломанный член, выгнут в другую сторону».

Довлатов предположил, что бездействие — самое нравственное человеческое состояние.

Дуры, вы попробуйте полежать на диване месяц, размышляя! Это не проще, чем продавать ваши долбаные мобильники в офисах сотовой связи.

Где тут вырождение?! Чем еще может заниматься настоящий мужчина в мире, который отобрал у него главный инструмент мужского действия — силу?

Есть мнение, что инфантилизм тесно связан с расходованием и экономией энергии. Значит, нужен эзотерик — они любят порассуждать об энергиях. Эзотерик отыскался в самолете, летящем в Индию. Их, эзотериков, в таких самолетах — через кресло. Ведь Индия — полюс силы.

Женская рыхлость, застенчивый взгляд, серьга опять же, пахитоски курит какие-то а-ля Ляля (а-ля Лиля Брик). Но — мужчина по всем признакам: первичным, вторичным. Долго рассказывает про Кастанеду и мужчин-нагва­лей, которые камуфлируются, окружая себя массой женщин, выстраивая из них некую защитную стену, чтобы сберечь свою внутреннюю целостность.

— Со стороны поведение таких мужчин выглядит как полное блядство. Они капризны и беспомощны. На самом деле они энергетически сильны, люди к ним привязываются, — рассуждает Валентин.

— Как-то неловко прикидываться женщиной, — говорю я.

— А ты не прикидывайся, ты манипулируй. Принятие решения — это ответственность. Следовательно, энергозатраты. Отдай это право своей женщине. Но сам ее контролируй. Женщины не осознают, что ими манипулируют. Допустим, как-то утром спрашивает меня жена, что я буду на завтрак. «Импровизируй», — отвечаю. «Тогда яичницу», — заключает она. Именно яичницу я и хотел.

Людей духа из бабского пола — раз, два и обчелся. Женской эмансипации полтора века минимум. Где же Чайковские в юбках, Циолковские, Достоевские, Левитаны? Кувшинникова? Между тем в женских журналах сплошь подкаблучники. Такие и сякие. Стандартные, латентные, домашние, зачарованные. Бесконечное состояние андропаузы, кризис среднего возраста, длящийся с рождения. Что с них взять: они только и могут, что поддерживать свое угасающее либидо. А если кто-то из мужчин в отзывах на статью вдруг процитирует Карамзина: «Без хороших отцов нет хорошего воспитания, несмотря на все школы», — ему тут же посоветуют поменять босоножку, тогда роль подкаблучника будет в радость.

— Воняет, как у старой бабки под коленкой, — так обычно комментирует эти женские тексты — чтобы сделать мне приятное — моя супруга, которая делает вид, что она за равноправие в семье.

Как-то раз она мне сказала:

— Ты — красивый.

Я ответил:

— Конечно, ведь мое лицо облагорожено интеллектом.

А она:

— Это просто ты голову помыл.

Что, если инфантилизм — это всего-навсего бунт современного мужчины против стереотипов, навязанных ему социумом? Ведь везде тебя оценивают по достижениям. На работе — начальник. В постели — жена и/или любовница. В аквапарке — дети. Еще надо быть заботливым сыном, строить дачу, ходить на родительские собрания. И не дай бог захрапеть!

А тут прикинулся ребенком — и тебе уже разрешается гораздо больше. К психоаналитику сходить — даже это не будет воспринято окружающими как слабохарактерность.

Кстати. Однажды я на ночь оставил включенным диктофон. Храпели мы оба — я и жена. Никакой разницы ни в тональности, ни в громкости. Так что можете этот «типично мужской недостаток» засунуть себе в свою прекрасную…

Гвозди. Примитивные, опасные, неисправимые. Хотя, если подумать, и от гвоздей бывает польза. С их помощью можно построить дом, поставить в доме диван, вместе с котом продавить в диване две ямки и предаться духовному поиску, время от времени открывая юным журналисткам не очень глубокие секреты мироздания.