СВЕТ

«Счастья для всех, даром, и пусть никто не уйдёт обиженный!»

Бр. Стругацкие. «Пикник на обочине»

У дверей крематория толклись тоскливые аборигены в полушубках. Почему их здесь так много? Раньше их было меньше. А ещё раньше их вообще не было. Но почему они появились — это никого не волновало. Они были довольно странные — по человеческим меркам. Несмотря на буйную шерсть по всему телу, все они носили полушубки до колен, шапки-ушанки и валенки. Причём в любое время года. Тем более зачем одежда в крематории? Из-за шерсти их нельзя было отличить ни по полу, ни по возрасту. Но самой главной их особенностью были глаза. В них было столько тоски и безнадёжного уныния, что, глядя на них, хотелось лечь в гроб и заколотить крышку изнутри. Даже не умереть, а просто лечь. И многие ложились.

Сколько я помню свой город, люди в нём были безразличны ко всему. Во время моего детства был такой случай. В городе вдруг появились бродячие собаки, хотя до этого никто не видел ни одной. Их численность росла очень быстро, что не могло объясняться одной рождаемостью. Поначалу они вели себя мирно: жили в основном в районах больших свалок, на них же и находили себе пищу. Но в один день они вдруг стали агрессивны. Хотя агрессия эта была странной. Они просто заходили в дома, открывая задвижки и вышибая окна, и злобно рычали. Многие в страхе бежали из домов, с семьями, с детьми. И лишь тех, кто не хотел уходить, собаки загрызали и съедали. Впрочем, без особой жестокости.

В короткий срок собаки очистили город от людей. Мы с матерью ушли одними из последних. Куда? Туда же, куда и все. В окрестные леса. Все они были уже сплошь заняты. Люди ютились в шалашах, в огромных разветвлениях корней, в больших норах, оставленных неизвестно какими существами. В одной из таких мы и поселились. Она была просторна, как пещера. Повсюду были разбросаны кости, обрывки мяса. Это-то мясо и послужило нам первой пищей. Страшно вспомнить: гнилое мясо с мерзким запахом и кишащими червями... Но другого выбора не было.

Всё население города расположилось большим неровным кольцом. В основном жили семьями, но каждый мог прибиться к любой стоянке. Голод был постоянным нашим спутником. Ели всё подряд: всё, что сможем найти или поймать. Очень многие умирали от голода, зимой — от обморожений. Лагерь редел. Так продолжалось несколько лет. До нас доходили слухи, что происходило в это время в городе. Говорили, будто собаки ведут себя совсем как люди: ходят на задних лапах, сидят за столами, спят в кроватях, даже пытаются разговаривать. Мы не знали, верить этим слухам или нет, но и проверить их не было никакой возможности: мы боялись и близко подойти к городу. В лесах никто собак не видел.

В одно туманное летнее утро на нашу стоянку забрёл дикого вида сумасшедший и проникновенным голосом заявил:

— Собаки выжили... выжили себя... город пуст...

Мы, естественно, не поверили. Через короткое время новость разлетелась по лагерю — соседи постарались. Неожиданно нашлись смельчаки, которые пошли в город небольшим отрядом. Через трое суток они вернулись. Собак в городе действительно не было. Жалкие остатки лагеря потянулись туда. Люди зашли в пустой город, узнавая родные дома и улицы. Город был точно таким же, каким его помнили люди. Он был неподвижен и мёртв. Единственной переменой был запах псины. Он был повсюду, и, как вскоре выяснилось, от него невозможно было избавиться. Но его перестали замечать через несколько лет: привыкли, как привыкли ко всему, что было раньше, и ко всему, что было потом. А было потом немало.

Через год после возвращения людей в город было особенно бурное весеннее половодье, превратившееся в настоящий потоп. К концу весны уровень воды не спал, а продолжал нарастать, потому что зарядил проливной дождь, который не прекращался ни на минуту. Вскоре он затопил самые высокие здания. Люди (те, что не утонули в первые дни потопа) перебрались на крохотные островки земли, раньше бывшие верхушками близлежащих холмов. За пищей ныряли под воду. Находились такие смельчаки. Но не все из них возвращались. Рассказывали, что под водой обитали ужасные крупные твари. Я сам один раз видел тёмную обтекаемую массу, на секунду вынырнувшую из воды неподалёку от нашего острова.

Близкие холода ставили под вопрос наше выживание. Страшен был даже не сам холод, а острый недостаток провизии. Вскоре его ощутили на себе все. Не проходило и дня, как кого-нибудь отволакивали на открытый лёд, долбили большую лунку и сталкивали труп туда. Есть покойников запрещал обычай, но после каждых нехитрых «похорон» не многие могли скрыть нервно сглатываемую слюну. К концу зимы осталось не больше половины населения. Да и тех, кто остался, качало от слабости. Люди падали наземь и больше не могли подняться.

Наступала весна, и то, что хоть кто-то к этому времени остался в живых, было несомненно заслугой тех, кто, вопреки запретам, не сталкивал родственников под лёд, а пускал их в пищу.

Довольно скоро все заметили, что вода уходит, обнажая холмы, деревья, а потом и здания города. Обрадовало ли это людей? Я не знаю. По лицам ничего нельзя было сказать. Все просто молча собрались и пошли вниз, в город. Впрочем, и я не ощущал прилива бодрости. Я ничего не ощущал.

После стольких потрясений люди перестали обращать на них внимание. Они были ко всему равнодушны. Они не слишком дорожили своими жизнями. Они будто жили по привычке, двигались по накатанной колее, уход с которой означал остановку.

Как бы там ни было, город снова был населён людьми. Они жили в старых домах, работали на гниющих заводах, даже растили чахлые сады. Люди по-прежнему даже любили по привычке. Весь этот город, жмущийся к земле, застыл в пограничном состоянии, которое нельзя было назвать ни жизнью, ни смертью. Возможно, где-то были светлые города со свободными, счастливыми людьми, но наш город пребывал в странной изоляции, отрыве от остального мира. Для нас существовал единственный серый город, окружённый тайгой. И сколько по ней не броди, варианта было только два: либо ты окончательно заблудишься в лесах, либо снова выйдешь в город.

Вскоре природа преподнесла ещё один сюрприз. На следующую же зиму был жестокий снегопад, который начался в конце сентября. За одну ночь снег завалил все окна и двери первых этажей. Когда я утром открыл дверь, снег потоком хлынул в дом. Чтобы выбраться, пришлось взять лопату. На свободе я был поражён, как преобразился город. Весь абсолютно белый, с двухметровыми громадами сугробов, он напоминал зимнее кладбище. Повсюду бушевала метель. Небо покрылось белой пеленой. И всё было как в тумане, заслонённое призрачной дымкой снега. Люди кругом лопатами пробивали себе дорогу к жизни. Но даже сейчас нашлись весельчаки, которым было всё нипочём. Они вылезали из окон вторых этажей и с радостным криком скатывались с сугробов, как с горки. Глупцы. Они не знали, что их ждёт.

Вьюга люто свирепствовала. Сбивала с ног, подбрасывала в воздух. Толкала в спину, душила спереди. Из-за ветра улицы были пусты, оголены до асфальта, а дома завалены горами снега. Естественно, снегопад и не думал прекращаться. «Белый гость» обещал сполна повеселить нас этой зимой.

Улицы обезлюдели. Жители в основном ютились в домах, на улицу выбирались со вторых этажей. А снег прибывал. Медленно, но верно. Все понимали: такими темпами он завалит все этажи сверху донизу. Зима впереди длинная. Самые расторопные грабили военные склады с продовольствием, магазины, погреба. Однако никто им не мешал. Люди брали всё, что могли унести. Те же военные тащили со своих же складов.

Худшие опасения оправдались. Через месяц была похоронена под снегом большая часть домов. Выше не было этажей, из окон которых можно было вылезти. Ещё через два месяца «белый гость» скрыл самые высокие здания. Люди жили в своих уютных домах, как в бункерах во время ядерной войны, не зная, смогут ли выбраться наружу. Сверху город походил... да нет же, не было здесь никакого города. Была только бескрайняя снежная равнина, поблёскивающая на солнце.

Но природа и на этот раз не погубила людей окончательно. Она всегда изматывала, истощала, но не убивала, словно проверяя запас прочности. Весной, как по расписанию, установилась тёплая погода, и за какой-нибудь месяц-полтора весь снег растаял. Самое странное, что не было повторного потопа. Огромные объёмы воды фантастическим образом просачивались в землю. Когда растаял снег, город стоял как ни в чём не бывало. Вроде и не было за последние годы всех этих бедствий.

Город зажил нормальной жизнью. Проходил год, второй, третий, и всё шло нормально. Казалось, небо смилостивилось над нами. Но это было затишье перед бурей. Всё началось довольно безобидно. Однажды ранним июльским утром редкие прохожие увидели заросшего с ног до головы длинной шерстью человека в полушубке, шапке-ушанке и валенках. Взгляд его выражал бесконечную тоску. Он неспешно шёл точно по середине дороги, заставляя машины увиливать от него и врезаться в стены домов и другие машины. Он шёл в центр города.

Да, это было довольно странное зрелище. Но к странностям здесь привыкли. Слух донёс, что этот человек зашёл в полуразрушенное здание в самом центре города. Внутрь никто за ним не последовал.

Сколько я себя помню, это небольшое двухэтажное здание всегда было в плачевном состоянии: пустые глазницы окон, полуобвалившаяся штукатурка, обнажавшая рыжий кирпич, вездесущая плесень. Один угол у здания был начисто снесён. Но никто никогда не занимался его ремонтом. Мать рассказывала, что когда-то здесь была городская больница, но в гражданскую войну вражеский отряд занял её и перестрелял всех больных и персонал, в том числе моего отца, который был главным хирургом. Угол был разрушен случайным снарядом. Гражданскую выиграли мы, но больница осталась пустовать.

На следующий день на полуоторванной двери бывшей больницы появилась табличка: «Городской крематорий». Тогда же на улицах увидели ещё нескольких волосатых людей. Они тоже скрылись в новообразованном «крематории». С каждым днём их становилось всё больше. Теперь не все из них оставались в здании. Небольшая группа занялась его ремонтом: счищали плесень со стен, замазывали их раствором, вставляли рамы и стёкла. Разрушенный угол укладывали кирпичом, украденным на стройке неподалёку. Зданию вернули прежний облик. Оно выглядело новым и нарядным. А странные люди прибывали. Никто не знал, откуда они появляются.

Заросшие люди стали обычным явлением в нашей жизни. Как-то утром соседский мальчик лет четырнадцати вышел из дома и, завидев их, презрительно фыркнул: «Фу, аборигены!» После чего помчался в свою музыкальную школу. А это название прижилось. С тех пор их так и называли. Аборигены заполняли город. Теперь они уже выстраивались в длинные очереди в крематорий. Очевидно, всех сразу он принять не мог. Из-за аборигенов автомобильное движение было парализовано. Они теперь толпились в аптеках, магазинах, на рынках. С ними пытались говорить. Спрашивали, зачем они идут в крематорий. Они неопределённо отвечали: «Задание от властей... Специальное поручение... К главному вызывают...» У них были низкие, рычащие голоса. Они обильно потели из-за своей одежды и шерсти и пахли почему-то псиной. Странно, что сейчас горожане снова стали замечать этот запах.

В основном люди относились к аборигенам нейтрально. Но некоторые кричали сорванными голосами на улицах: «Аборигены — это бывшие люди! Неужели вы не понимаете?.. Вас становится меньше, их становится больше! И все вы будете сожжены в адских печах!..» Им никто не верил, хотя людей действительно становилось меньше. Они пропадали бесследно... А аборигены прибывали...

Но я, кажется, слишком увлёкся своими мыслями. Засмотрелся на этих жутких аборигенов. Куда же я шёл?.. А, да, домой, к матери... Но откуда?.. Я не могу вспомнить! Чёрт, что это? Что это?!..

Я давно уже шёл по своей улице, и вдруг... на секунду потемнело в глазах, что-то щёлкнуло в голове, и я увидел... Боже!! Люди лезут отовсюду! Острый коготь страха прошёлся по позвоночнику... Люди, обыкновенные люди, многих из которых я знал, вылезали из окон, дверей, подвалов, канализационных люков, на ходу обрастая шерстью, одеваясь в неизвестно откуда взявшиеся полушубки, с четверенек вставая на ноги... Люди из-под земли были сплошь покрыты отходами города: красновато-коричневой жижей, прилипшим мусором... Повсюду валялись дохлые крысы... Запах псины, казалось, резал мозг... Мировое уныние, сочившееся из глаз, сводило с ума... Равномерный рокочущий гул покрывал улицы... И тут я увидел мать. Она выползала из нашего дома. Я её еле узнал. Глаза светились безумием, кожа обрастала густой шерстью, она уже засовывала руку в рукав полушубка, говоря незнакомым голосом: «Собирайся, сынок, пойдём»... Я отключился.

И рычащий голос в моей голове проговорил: «Кого ты обманываешь? У тебя нет матери. У тебя нет этого города, у тебя нет этой жизни. Плод твоего утомлённого воображения. Ты всё время обманывал себя, думая, что ты человек. У тебя одно назначение — быть сожжённым в крематории... Мир должен очиститься от человеческой заразы».

Я очнулся и понял, что двигаюсь. Слева и справа, спереди и сзади, повсюду были жаркие тела, пахнущие псиной. Я посмотрел на свои руки, заросшие шерстью, ощупал надетый на мне полушубок и понял, что это конец. Это было последнее испытание; даже не испытание, а крайняя мера отчаявшегося экспериментатора, решившего уничтожить безнадёжных, нежизнеспособных подопытных тварей. Меня охватила парализующая тоска. Я шёл вместе со всеми к зданию крематория по радиально расходящимся улицам.

Нас было слишком много, толпа продвигалась медленно. Улицы, словно разветвлённый кишечник, с трудом выдавливали нас толчками. До центра города было ещё далеко.

Проходили дни, недели, похожие друг на друга. Казалось, так и будешь вечность толкаться средь воняющих псиной тел, слушая рокочущий шум толпы.

Всё же шествие медленно двигалось, и через какое-то время (я не мог бы сказать, месяц или год) я увидел над шапками чисто выбеленное здание бывшей больницы, ныне ставшее всем нам тесной жаркой печью.

Когда я оказался внутри, я забыл, что нахожусь в городе, в бывшем здании больницы. Не было видно ни стен, ни потолка. Они терялись на огромном расстоянии. Всюду плясали багровые отсветы, вспышки огня освещали полумрак. Помещение было похоже на огромный заводской цех. Слышался металлический лязг, рокот бушующего пламени. На равном расстоянии друг от друга, с геометрической точностью стояли огромные цилиндры диаметром около двадцати метров, уходящие ввысь. Они образовывали длинные коридоры. Створки в цилиндрах были раскрыты настежь, туда, в багровое пламя, сплошным потоком заходили люди. Кое-где цилиндры чередовались с огромными продолговатыми бассейнами расплавленного металла красновато-жёлтого цвета, в которые равномерно, с точностью метронома окунались толпы людей. Ещё я разглядел несколько огромных мясорубок с приставленными лестницами. Из них лезла красная жижа. Я решил не смотреть в ту сторону. Очевидно, всё это было придумано, чтобы развлечь воображение палачей, хотя палачи тоже были заросшие и в полушубках. Они стояли возле каждой машины смерти и следили за порядком.

Проходило время, я шёл всё дальше, но мой черёд не наступал. «Цех», казалось, был бесконечен.

Я не знаю, сколько прошло времени (мне казалось, минимум, сутки). Вдруг нарушилась стройность соседнего потока. Из него вышел один абориген. Постоял на месте, повернулся. Я взглянул на него. Выражение его лица было неожиданно осмысленным и грозным по контрасту с окружающим морем тоски. Весь «крёстный ход» остановился. Глаза были устремлены на него. Даже палачи замолчали. С ним что-то происходило. Истлевали полушубок, шапка, валенки, линяла шерсть. Когда метаморфоза закончилась, я увидел, что это высокий юноша с длинными золотистыми волосами. Он молча пошёл в сторону выхода. Толпа разом ожила, поднялся жуткий шум, все бросились его ловить, людская масса навалилась на него и... отпрянула. Они не могли ему навредить, не могли к нему прикоснуться. Он был каплей масла в воде. Он возвращался в город, а толпа обтекала его, все её потуги были тщетны. Он благополучно добрался до выхода и скрылся за дверью.

Случай с беглецом лишил всех покоя. Говорили только о нём. Сочиняли чудовищные сплетни, опасались за свою шкуру, как бы им не влетело сверху. Они не понимали, какой бред несут, мозги их были разжижены. Впрочем, порядок движения был восстановлен, и пересуды сами собой заканчивались у какой-либо из машин уничтожения. Просто им было чем развлечься перед смертью.

Сплетни принимали самые дикие очертания. Рассказывали, что этот парень (его, оказывается, звали Ярослав) строит невиданную дорогу. Дорогу на высоте километра над землёй, опоясывающую весь земной шар правильной окружностью. Там, где дорога упиралась в гору, он прорубал тоннели. Его пытались найти, но тщетно. К тому же это было опасно. Дорога представляла собой голое кольцо из бетона шириной в метр. Но что бы ни говорили, мне было всё равно. Разговоры доходили до меня издалека и почти не касались моего сознания.

Я стал часто падать в обмороки. В такие моменты мне являлись красивые и нездешние картины: снежные шапки над зелёными горными долинами, фантастические города с арками и шпилями, радуга над водопадом, бескрайний океан... Раньше я ничего подобного не видел, и это было завораживающе. Мне хотелось добраться туда наяву, но вокруг меня были жар, смрад и смерть.

Как-то раз, когда я взглянул вверх, высоко надо мной зависло нечто большое и угловатое. Я смотрел туда не отрываясь. Это нечто приближалось, и я понял, что это гигантский трон, а на нём сидит не меньшая человеческая фигура с бычьей головой. Существо зависло довольно низко и двигалось вместе со мной.

И наконец я понял: это значит, мой черёд пришёл, потому что проверяющий посмотрел на нашу группу и показал рукой на ближайший цилиндр. Разверстая огненная пасть была уже близко, как вдруг всё озарилось белым светом, я обернулся и снова увидел человека на троне с головой быка. Голова меняла очертания, рога втягивались в череп, и я увидел лицо человека, и не просто человека, а моего отца. Он умер, когда я был маленьким, но я узнал его, узнал его строгий взгляд из-под густых бровей. Он сказал мне: «Ты не виноват, сынок. Никто не виноват. Ты ведь никогда не был снаружи». Толпа понесла меня в огненный котёл, взревело пламя, озаряя всё дьявольским светом... и я умер.

...Синее небо над головой, редкие облака. Если я умер, то почему ощущаю своё тело? Я чувствую, что лежу на чём-то жёстком. Я приподнял голову, посмотрел вбок, но увидел лишь туман. Тогда я встал, чувствуя жёсткую опору под ногами. Посмотрел на свои руки. Обычные человеческие руки, без намёка на шерсть. Я ощущал на себе обувь: я был обут в сандалии. Я ощущал на себе одежду: это была туника. Я ощупал голову: у меня были длинные волосы, посмотрел на прядь: золотистого цвета. Так получается, я — тот самый беглец Ярослав? Кого же тогда сожгли в крематории? И тут же голос в голове ответил: «Сожгли аборигена, а человека сжечь невозможно. Разве ты не знал?» Я оглянулся вокруг, увидел узкую бетонную дорогу под ногами, а далеко внизу — огромное водное поле. Я почему-то сразу понял, что подо мной Тихий океан. На горизонте виднелась суша.

Меня наполняло спокойствие, умиротворение. Я заметил, что мир вокруг меня светлеет, становится белым. Вскоре я затерялся в потоках белизны, окружавшей меня со всех сторон. Утратилось ощущение времени, пространства. Только ты и белый свет. Разве это не счастье?

Я снова ощутил себя лежащим. Я лежал на спине. Подо мной было что-то мягкое. Белизна начала рассеиваться. Я снова увидел небо. Ощутил под собой прохладную траву, а на щеке — чьё-то тёплое дыхание. Живое тело прижималось ко мне, чтобы согреться. Я не шевелился. Я думал, вспоминал. Та, что лежит рядом со мной, это, конечно же, моя Мила. Вообще-то её звали Людмила, все обращались к ней Люда, и только я называл её так. Она сильно обижалась, если я называл её по-другому. Меня зовут Ярослав (как это странно: вспоминать собственное имя). Наверное, город не знал более странной пары: грузчик и актриса. Я разгружал вагоны, она играла в городском театре. Мы были неразлучны. Нам было плевать, что говорят другие.

Я задумался и не заметил, что она смотрит на меня. Я тоже взглянул на неё... и не мог отвести глаз.

— Доброе утро, Ярик, — сказала она.

Я молчал и не мог налюбоваться. Вдруг я вспомнил о своём сне и рассказал ей о нём. Она сказала, что ей снилось то же самое. Я удивился:

— Но тебя в моём сне не было.

— А тебя в моём.

— Почему мы были не вместе?

Она посмотрела на небо и сказала:

— Ну конечно же. Ведь мы были внутри. Внутри мы не могли увидеть друг друга. Но сейчас мы снаружи.

Мы сели на траву, оглянулись вокруг. Мы были в тени старого дуба. Но мы не узнали места. У нас не такая природа. Всё явно было непохоже на нашу тайгу. Зелёная холмистая долина, пересечённая тихой рекой, рощица на том берегу, красивые нездешние птицы... И отдалённый шум воды. Мы пошли посмотреть, что это за шум. Большой водопад предстал перед нами. Он бурно низвергался между скал, а внизу тёк уже спокойно. Мы были очарованы красотой, и нам не хотелось уходить отсюда. Всё же нам пришлось сделать это, потому что знали: нас будут искать.

После долгих скитаний мы наконец увидели родную тайгу. Это было уже на следующий день, ранним утром. Мы узнавали знакомые места и скоро вышли к городу. В столь ранний час он был пуст, но никогда он не был нам роднее. Мы отыскали свой дом. Мама спала в прихожей. При звуке наших шагов она проснулась и, увидев нас, от удивления и радости не могла сказать ни слова. Наконец она воскликнула:

—Вы где пропадали? Вас уже вторые сутки ищут... У меня чуть сердце не отказало! Хорош ты, сынок: на старости лет изводишь мать!..

За меня вступилась Мила:

— Майя Игоревна, он не виноват. Просто мы заблудились.

Но мать уже успокоилась. Всё было в порядке. Мы были всей её жизнью. Больше у неё никого не было.

Жизнь шла как прежде. Лишь иногда нас посещал тот ночной кошмар. Но проснувшись и поняв друг друга с полувзгляда, мы от души хохотали над ним. Смеялись, потому что были молоды, потому что нас переполняло счастье. И мы знали, что завтра я буду грузить вагоны, а она — играть свои утончённые образы. Знали, что после работы снова встретимся на набережной, а потом, прижавшись друг к другу, будем бродить по улицам. Знали, что после смены у меня будут отваливаться руки, а у неё после выступления будет заплетаться язык. И мы будем беззаботно смеяться над тем, как у меня подгибаются ноги, когда я ношу её на руках, и над тем, как она несёт околесицу, пытаясь произнести особо длинную фразу. Мы знали, что уже на закате мы забредём в наш «оазис» (над загадкой которого многие бились, но так и не могли понять, откуда он взялся) и там заснём в обнимку под сенью старого дуба... Что ещё нужно для счастья?