РОСТОВ-НА-ДОНУ, 29 сентября. В Ростове православные верующие потребовали запретить рок-мюзикл "Иисус Христос – суперзвезда", который поставил петербургский театр. Соответствующее заявление поступило  на имя руководителя Ростовской областной филармонии от православных. С такой же просьбой они обратились в областную прокуратуру и в приемную уполномоченного по правам человека по региону.
Подробнее

Jesus Christ Superstar

В пятницу я был на премьере Jesus Christ Superstar в лондонском О2.

Постановка была потрясающей. Фееричной! Стоило, честное слово, ждать сорок лет (с того времени, когда я впервые услышал Jesus Christ Superstar и немедленно увлекся прошло ровно сорок лет), чтобы ее увидеть.

Вернувшись домой, я немедленно начал писать. Мне очень хотелось дописать быстрее... Но не вышло. Эмоции захлестывали. Захлестывают они и сейчас. Наверно, поэтому текст продвигается медленно, с трудом преодолевая заслон чувств.

И прежде чем представить на ваш суд первую часть своей -- пока еще незаконченной -- вещи, если можно, напомню: я не пишу рассказы. Я пишу истории.

И дам-ка я этой истории рабочее название:

Jesus Christ Superstar. Мой личный конфликт поколений

Учительница черчения была женщиной странной. Дети называли ее «гиж» – сумасшедшая. И отчаянно трусили, когда старая фронтовичка выходила из себя. Она металась по классу, кричала, глаза ее становились бешеными, седые волосы разлетались…

Гул, неизбежно стоявший в классе во время урока черчения, прекращался, все замирали. Но ненадолго. Как только учительница успокаивалась, ученики снова начинали шуметь, гул в классе перерастал в шум, парты снова ходили ходуном. И так – до следующего взрыва.

К 9 мая учительница черчения приходила в школу в темном старомодном мужском пиджаке, на котором в несколько рядов блестели боевые медали и ордена. Их было даже больше, чем у военрука. В такие дни ее уважали, хотя на поведении во время уроков это почти не отражалось.

Уроки черчения мы не любили, таскать с собой деревянный ящичек, в который складывались листы бумаги, карандаши, резинки, линейки и готовальни, не хотелось, вычерчивать третью проекцию гайки по первым двум было скучно.

Последним прибежищем и важнейшим инструментом учительницы был классный журнал. Вернее, даже не сам журнал, а оценки, которые она выставляла. Недрогнувшей рукой ставила она двойки не только более или менее привычным к неудовлетворительным оценкам троечникам, но даже и записным отличникам.

Но в классе было три ученика, которым она прощала многое. Одним из них был пионерский и затем комсомольский активист, член всевозможных советов и комитетов, вторым – сын известного в республике инженера-строителя, а третьим – внук знаменитого архитектора.

Как вы, наверно, уже поняли, третьим был я.

Курс черчения заканчивался в восьмом классе, и с наступлением летних каникул большая часть класса с облегчением избавилась от скучных уроков и необходимости носить в школу ящички с чертежными принадлежностями. Нам троим, однако, почему-то предстояло «отработать» свои пятерки. Для этого нам нужно было сделать по одному большому чертежу на целом ватманском листе. Что именно будет на этом чертеже, оставалось на наше усмотрение.

Можно было бы, наверно, взять учебник, скопировать из него чертеж какого-нибудь станка или несложного мотора, сдать и забыть. Но моя творческая натура изо всех своих четырнадцатилетних сил этому противилась. Скучная, тоскливая и унылая перспектива вычерчивания деталей, из которых состоит токарный станок явно была не по мне.

На помощь мне пришла дедовская библиотека. У деда было несколько книг из серии Documenti di architettura armena. Эти красочные, снабженные большим количеством прекрасных фотографий альбомы издавались с начала семидесятых в Италии. Каждая из книг посвящалась одному из крупных и известных монастырских комплексов, а в конце помещались архитектурные обмеры того или иного монастырского комплекса.

Эти обмеры были сделаны очень красиво. Мое воображение поражали четкие линии, ясность форм, отчетливость и законченность этих чертежей – был виден каждый камень, вычерчена буквально каждая черепичка на крыше, каждый завиток каменных украшений.

Словом, я решил не искать легких путей и скопировать один из этих чертежей. Полистав альбомы, я выбрал южный фасад ахпатского комплекса.

И началась работа. Расстелив на низеньком столе принесенный дедом с работы ватман, я занялся кропотливым многодневным копированием чертежа, штангенциркулем измеряя каждую черточку и перенося их на свою постепенно оформляющуюся копию. А чтобы было веселей работать, я включал на маленьком родительском магнитофоне «Мрия» рок-оперу Jesus Christ Superstar.

* * *

Огромный двадцатитысячный лондонский зал О2 был полон – билеты были распроданы за несколько месяцев до премьеры. Сцена представляла собой лестницу, по обе стороны которой в подобиях металлических клеток устроились музыканты. На заднике ярко светилась большая пятиконечная звезда, сложенная из кусочков разноцветной мозаики. Эту звезду задолго до премьеры можно было видеть повсюду: на больших рекламных щитах в метро, на странице газет, на телеэкранах и, конечно, в интернете.

Звезда, сверкающая всеми цветами радуги, конечно, символизировала «суперстар».

В зале погас свет, звезда исчезла и на ее месте появился большой телеэкран, с которого ведущая теленовостей стала громко и даже немного агрессивно рассказывать о захвате группой молодежи Нью-Йоркской Уолл-стрит и аналогичном захвате значимых мест в разных странах мира. На сцене, как по мановению волшебной палочки, вдруг расцвели палатки, вокруг которых лагерем расположись молодые люди. Кто-то зажег костер и стал согревать руки над его пламенем.

Из-за голоса телеведущей стали пробиваться первые такты увертюры Jesus Christ Superstar. Представление началось.

Иисус и его ученики были представлены как та самая левацки настроенная молодежь, которая в прошлом году оккупировала Уолл-стрит. По ходу увертюры группки, сидевшие вокруг палаток стали постепенно собираться вокруг главаря, что-то вещавшего. Наконец, возле него собрались почти все, кроме парня с растаманскими дредами и арабским платком вокруг шеи. Это и был Иуда.

Когда он начал петь, на заднике появилось его лицо крупным планом. Так, по ходу спектакля задник-экран работал как продолжение сцены, когда на нем оказывались фотографии разных зданий, или когда оператор снимал сцену-лестницу снизу вверх, так, что она как бы продолжалась на экране, создавая эффект обратной перспективы, как на средневековых фресках и миниатюрах.

А иногда экран работал, как… экран, показывая певцов крупным планом, или вдруг создавая эффект огромного телевизора, который живет как бы своей собственной жизнью.

Это было чрезвычайно красочно. Это был настоящий Jesus Christ Superstar! Правда, без Иана Гиллана в главной роли, но он сейчас и не потянул бы эту роль. Зато ее пел Бен Форстер – и пел прекрасно!

Я слушал сцену за сценой, арию за арией и меня не отпускала мысль, что впервые в жизни вижу на сцене эту вещь, которую мы называли рок-оперой, а в том далеком и недостижимом для меня мире, где Jesus Christ Superstar шел в театрах каждый день, его считали мюзиклом, который был, как здесь говорится, not cool – то есть, недостаточно крутым.

Когда я слушал Jesus Christ Superstar на магнитофоне «Мрия», копируя чертеж фасада Ахпата, мне было 14 лет. Сейчас мне 54. Прошло ровно сорок лет. Это жизнь целого поколения, в которую вошли распад социалистической системы, развал СССР, несколько афганских войн… Собственно, ведь Jesus Christ Superstar сыграл некоторую роль в падении Советского Союза тем, что учил нас внутренней свободе, прорывался через атеистический заслон упрощенным и неканоническим пересказом событий последней недели жизни Христа.

Я смотрел на сцену, где разворачивалось потрясающее зрелище, где знакомые с детства слова пели люди другого поколения, и думал о том 14-летнем мальчике, который мечтал когда-либо хоть одним глазком увидеть Jesus Christ Superstar. И вот он, спустя сорок лет, =сидит в лондонском О2 – с полуседой бородой.

* * *

Работа по копированию шла своим путем. Заточив карандаши (а заточка карандашей для серьезной чертежной работы является настоящим искусством), я включал магнитофон с Jesus Christ Superstar и вставал у импровизированного чертежного стола.

Запись рок-оперы шла около полутора часов, а это значило, что я работал ровно полтора часа с одним маленьким перерывом, во время которого нужно было перевернуть кассету. Когда запись подходила к концу, я отправлялся завтракать.

Через три недели чертеж был готов. Я показал его родителям, скатал в трубочку, отнес в школу и отдал завучу. И все. больше я своей работы не видел. И не только я – ее не увидела и учительница черчения. Работа пропала – и я не имею представления, кто, как и почему унес этот ватман из учительской. Хотя, почему унес? Может, его случайно выбросили, или использовали для каких-то не известных мне целей?

Жаль, конечно. Но зато у меня остались воспоминания об удовольствии, которое я получал от работы, о радости, которую принес мне этот первый в моей жизни самостоятельный проект, об увлеченности… и о музыке, которую я в то время слушал.

В то время мама моя работала в ереванском физическом институте. Это был небольшой островок свободомыслия в советской Армении. Возглавлявший институт Артем Алиханян добился того, что партийное руководство республики смотрело на его сотрудников сквозь пальцы. У ЕрФИ был договор с швейцарским ЦЕРН-ом, куда то и дело ездили ереванские ученые, чтобы работать на знаменитых европейских ускорителях. Уезжали, как правило, семьями, на несколько лет и возвращались совершеннейшими европейцами, привозя с собой, в том числе, заграничные магнитофоны и диски.

Еще недавно (до 1971 года) в ЕрФИ работал физик и диссидент Юрий Орлов, в Доме ученых ЕрФИ то и дело проводились мероприятия, с точки зрения компартии более чем сомнительные. Например, концерт Владимира Высоцкого, съемки фильма с Леонидом Енгибаровым (впоследствии не прошедшего цензуру и пролежавшего на полке несколько лет), просмотры фильмов Параджанова и Тарковского... Там, в Доме ученых ЕрФИ, примерно в те же годы мне удалось посмотреть фильм Чарли Чаплина «Великий диктатор», запрещенный в СССР и оставивший на меня огромное впечатление.

Так вот, оттуда, с работы, мама принесла копию размноженного на ротапринте – ксероксов тогда не было – текста Jesus Christ Superstar. Копия была аккуратно обрезана и прошита металлическими скрепками. На ее обложке можно было рассмотреть знаменитую фигуру из двух ангелов, ставшую символом рок-оперы. Это была самая настоящая копия буклета, вложенного в альбом. Конечно, копия была сделана не совсем легально – все копировальные машины в СССР были под контролем КГБ – но в ЕрФИ, как я уже сказал, некоторые вольности допускались.

Я раскрыл буклет и… оказалось, что текст был, мягко говоря, не очень понятным.

Listen to that howling mob of blockheads in the street!
A trick or two with lepers, and the whole town's on its feet.

Что это может быть? Или вот такое:

We dare not leave him to his own devices.
His half-witted fans will get out of control.

Загадка на загадке. Знаменитый словарь Мюллера, к тому времени уже довольно устаревший, ничем помочь не смог. Советская действительность, в принципе исключавшая понятие «благотворительная организация» или «рейтинг популярности» просто не давала возможности понять выражения, типа choose any charity или top of the poll.

Но разве это важно? Непонятные слова и фразы нужно было петь, у них был ритм, мотив, они существовали в волшебном мире звуков, где смысл, в конце концов, был второстепенным и необязательным. Прошло совсем немного времени, и мы с другом знали весь текст наизусть. Правда, сейчас я могу честно признаться: арию Иуды Damned for all time мы знали нетвердо. Уж слишком сложной она оказалась.

И распевать всю рок-оперу на пару у нас тоже не получалось, потому что мы оба хотели петь за Иисуса, копируя нашего любимого Иана Гиллана и оба не хотели петь партию Иуды. И потом, на вечеринках были занятия гораздо более интересные, чем пение. Например, танцы в полутьме под Led Zeppelin, или того же Иана Гиллана и его Deep Purple.

Но знать, о чем там говорится, конечно, хотелось. И мы пробивались через заросли смыслов, пытаясь разобраться – в чем-то сами, а в чем-то с помощью нашей учительницы английского, молодой женщины, которой еще не исполнилось тридцати, и которая тоже, как и ее ученики, увлекалась музыкой Jesus Christ Superstar.

* * *

Я постепенно привык к энергии постановке и быстрой смене кадров на заднике-экране и стал обращать больше внимания на смысл постановки.

А на сцене Мария Магдалина (в исполнении певицы Melanie C – экс-участница группы Spice Girls), сидя на ступеньках, пела свою знаменитую арию I don’t know how to love him. Одетая, как обычная лондонская девчонка, – в черную кожаную куртку поверх бесформенного белого балахона, на ногах непонятные полусапожки, в носу серьга, на ноге большая разноцветная татуировка, она была воплощением нового поколения, которое выходит с извечным протестом против поколения богатых «стариков», представленное на сцене хорошо одетыми и лощеными первосвященником Каифой, неразлучным с ним Анной и прокуратором Понтием Пилатом.

Постепенно противостояние между левацкой молодежью – Иисусом и апостолами – и истэблишментом становится все более ясным. А сюжет приобретает элементы рассказа из школьного учебника – группа революционеров борется против существующего порядка, в ряды группы затесался предатель, который мучается, переживает, хочет, наверно, сам встать во главе соратников, но у него не хватает для этого лидерских качеств. Слабое звено нащупали власти – в школьном учебнике это охранка, а здесь, на сцене – первосвященники. Смелые и несгибаемые революционеры сопротивляются, но их судьба решена. Предательство совершается, полиция арестовывает лидера.

… А царь Ирод оказался шоуменом. Одетый в малиновый костюм, черную рубашку и с малиновым галстуком, он выглядел эдаким залихватским американским телеведущим, пришедшим из шестидесятых годов. И его ария-чарльстон вполне объяснимо оформлена как телевизионное шоу.

«Голосуйте: как вы считаете, Иисус царь, или мошенник? Присылайте нам СМС-ки на номер 82727», – кричит Ирод между куплетами.

А в конце на экране-заднике действительно появляется изображение «результатов голосования». Как вы можете догадаться, «телезрители» признали Иисуса мошенником и, таким образом, его предстоит казнить.

Это была квинтэссенция истеблишмента, подавлявшего компанию молодежных бунтарей – Иисуса, Магдалину в бесформенном балахоне, Иуду с арабским платком вокруг шеи, Петра в майке с изображением Че Гевары и их друзей.

И чем ближе подходил спектакль к концу, тем яснее вырисовывалась победа – кажущаяся – старого порядка. И чем дальше, тем разнузданнее становились сцены, тем больше происходящее напоминало то ли кабаре, то ли оперетку с кордебалетом. Под конец даже появились совершенно эротичные ангелы – танцовщицы в белых корсетах, из-под которых виднелись резинки для чулок. Правда, сзади были крылья, но общего впечатления они не меняли.

Для меня конфликт молодых революционеров с истеблишментом в сюжете Jesus Christ Superstar оказался неожиданностью, хотя, на самом деле, он очевиден. И когда я попытался понять, почему, ответ пришел сразу: потому что для меня и моих друзей вся рок-опера была бунтом и протестом. Вся. Без остатка.

Конфликта внутри самого произведения мы не видели, потому что конфликт был между Jesus Christ Superstar и нашей жизнью, между музыкальным праздником свободы и непослушания и серыми буднями, облаченными в школьную форму.

* * *

Впервые в Лондон я приехал в мае 1991 года. Больше всего мне хотелось купить настоящий фирменный двойной альбом Jesus Christ Superstar, и чтобы главную роль обязательно пел Иан Гиллан. И как только у меня выдался свободный час, я поехал на площадь Пикадилли, где тогда был большой магазин пластинок. – то ли Virgin, то ли HMV. Зайдя в зал с рок-музыкой, я застыл, потому что увидел длинные стенды с сотнями дисков, сложенными в алфавитном порядке. И это все были диски с рок-музыкой. Но времени бродить по торговому залу у меня не было. Бодро направившись к букве”J”, я… ничего не увидел. Подумав, я нашел букву “W”, с которой начинается фамилия композитора – и снова ничего!

Наконец, я нашел одного из продавцов и спросил: «А где у вас Jesus Christ Superstar?»

«Посмотрите среди мюзиклов и музыки к фильмам», – ответил он.

Это было для меня ударом. Как? Это же рок, рок-опера, а мне предлагают посмотреть среди каких-то мюзиклов!

Но все же я подошел к стенду, на который указал продавец. И действительно, среди прочих там лежал свеженький, запакованный в целлофан альбом… Но обложка у него была другой – с какими-то желто-белыми разводами, вместо привычной для моего глаза коричневой, на которой выделяется пара ангелов. Я усомнился. «Скажите, а это тот самый вариант, где поет Иан Гиллан?» – спросил я.

Продавец равнодушно пожал плечами: «Не знаю». Он, разумеется, не понимал моих эмоций, ведь для него эта вещь была всего-навсего мюзиклом с вест-энда. Короче, это было not cool. Не круто.

А мне ужасно не хотелось покупать «не то исполнение». Подумав, покрутив в руках нераспечатанный альбом, я вздохнул… и положил его на место.
И ошибся! Я не знал тогда, что коричневая обложка с ангелами была на американской версии диска, а я держал в руках самую настоящую британскую, классическую версию, разумеется, с Ианом Гилланом, Ивонн Эллиманн, Мюрреем Хедом и всей остальной компанией.

И вернулся в Ереван, без вожделенного альбома.

* * *

Представление закончилось. Мы вышли из зала.

У выхода продавали сувениры – майки с надписью Jesus Christ Superstar, буклеты, чашки с физиономиями певцов, и CD, на обложке которых была разноцветная «суперзвезда».

«Это, конечно, запись уже этого, нового исполнения, сделанная специально ко дню премьеры», – подумал я и, выстояв небольшую очередь, купил этот альбом. Мне хотелось послушать его дома, прочувствовать, и вообще, это же память о том, как через сорок лет исполнилось мое желание – увидеть рок-оперу «живьем» на сцене!

Придя домой, я распаковал диск и вынул из суперобложки альбом – коричневый, с ангелами.

Это было классическое исполнение. С Ианом Гилланом.