Священник воспитал 160 детей, брошенных родителями. часть 2 (объемная).

 

Сюжет о приюте - www.youtube.com/watch?v=VToS7RkdWsk&feature=player_embedded

 

— Наш приют организован в 1995 году. Как пришло решение открыть приют? — Время после перестройки, нестабильность в стране, брошенные дети. Возле нашего храма стояли по 12 — 18 детей, прося милостыню. А сколько их еще бегало на улицах!…

Вот тогда мы и решили на приходском собрании нашем — открыть приют для детей-сирот, обездоленных детей. Нам передали власти заброшенное здание бывшей школы недалеко от города — 12 километров, в деревне. Общими силами восстановили это здание и открыли в нем приют.

 

Делалось все это с большим трудом. Многие люди не понимали, считали, что, если Церковь берет на воспитание детей, то обязательно дети станут фанатиками, будут ненормальными людьми в дальнейшем, что многие из этих детей сразу станут монахами.

 

До сих пор многие называют нас — кто-то любя, кто-то неразумением — детским монастырем.

 

 

— Как попал к вам первый ребенок?

— Первая девочка попала к нам из городского приюта — она была больная (порок сердца), ее никто не удочерял, не оформлял на нее опекунства. Власти, видя, что ребенок никому не нужен, решили попробовать — как ей будет у нас? Понравится ли ей у нас? Девочка ехала к нам со слезами. Но, прожив у нас неделю, сказала, что никогда не уедет отсюда.

 

В нашем приюте живут разные дети. Маше — было 25 дней, когда ее принесла и оставила у нас мать. Сейчас ей три года, мы удочерили ее своей семьей, она живет вместе с нами.

 

В приюте есть дети, родители которых лишены родительских прав, сироты, у которых нет родителей, есть дети из благополучных семей, которые сами приехали к нам на каникулы, погостили летом и решили остаться здесь жить.

 

Но есть дети, которых мы берем на время. Есть у нас мальчик Кирилл — тринадцати лет. Все друзья у него дома в Перми — наркоманы. Что остается мальчишке, которому парни сказали: или плати нам деньги (у твоего отца есть деньги), или мы посадим тебя на иглу. Конечно, когда он обратился к нам, мы не смогли отказать.

 

Самый маленький у нас Иван (ему годик). Власти изъяли ребенка из семьи после того, как мать в течение недели не появлялась домой — грудной ребенок лежал в сырых пеленках, голодный, обессиленный, не мог уже кричать.

 

Девочку Дашу мать семи месяцев оставила в больнице. Девочка нуждается в медицинской помощи. У нее страшный диатез. Мы, имея большое подсобное хозяйство, надеемся, что сможем помочь этому ребенку. Специально для Даши куплена коза, потому что она может пить только козье молоко и есть пищу, приготовленную на козьем молоке. К ней приставлены лучшие наши монахини, которые ухаживают за ней, воспитывают ее.

 

 

Восьмилетнюю девочку нашли на помойке. Начиная с весны по глубокую осень, пока не выпал снег, девочка жила на помойке, питаясь отходами, которые привозили мусорные машины. Об этом ребенке не знали власти — до тех пор пока сердобольный водитель мусорной машины не привез эту девочку в Управление образования и не сказал: «Ваш ребенок живет на помойке, и никто из вас там не появился!»

 

Эту девочку мы взяли к себе, она прожила у нас год, мы нашли для нее хорошую семью в нашем районе, куда ее взяли на опекунство. Теперь она вместе со своим братом и старшей сестрой живет в порядочной, дружной семье.

 

Есть в приюте и врачи, которые следят за состоянием детишек.

 

Это врачи, которые приехали сюда по зову сердца. Они живут вместе с детьми, воспитывают их.

Чем отличается наш приют от государственных детских домов? — В детский дом приходят на работу. Отработал человек смену, и ушел домой. Его не интересует дальше судьба ребенка. Дети там получают все готовое. Готовая пища, чистая одежда. За них постирают, погладят, приберут. Своих детей мы воспитываем как в большой семье.

 

Мы держим скот — лошадей, коров, коз, кур, уток, гусей, цесарок, у нас своя пасека. Когда дети уйдут от нас, когда они вырастут, они смогут вырастить что-то в своем огороде, поднять скотинку. Ведь дети охотно учатся этому — садят с нами в огороде, делают прополку, охотно убирают урожай. Я им говорю: помните пословицу — как потопаешь, то и полопаешь. Сегодня посадим, а осень и зиму этим и жить будем. Поэтому они охотно исполняют тот труд, который мы на них возлагаем.

 

— Есть в приюте дети, которые понятие-то — хозяйство — открыли лишь у вас?

— Конечно. Это, как правило, городские дети, которые попадают к нам с рынков, из подвалов.

Наши монахини, которые живут вместе с детьми, постоянно с ними, и дети чувствуют себя не как в детском доме с казенными отношениями, а — в большой многодетной семье.

 

— Как они называют своих старших?

— У нас принято называть либо матушкой, либо — мать Надежда, мать Пелагия…

 

— Дети понимают, что они живут не в простом приюте, а в приюте православной общины? Отделяют ли они людей, которые им помогают — общинных, от иных?

— Наши дети понимают, что их воспитанием занимаются монахини. Как начинается их воцерковление? Ребенок, попадая к нам, слышит утренние и вечерние молитвы, он слышит молитвы перед завтраком и после него, до обеда и после обеда, перед ужином и после. Потихоньку привыкает, начинает молиться сам. Это не значит, что над ним совершается насилие. Ребенок сам делает то, что ему нравится.

 

 

— А в цирке-то они бывают?

— Да. Каждые каникулы мы вывозим детей в город, в цирк, в сад им. Горького — покататься на каруселях, покачаться на качелях… Бываем мы и в музеях. Наши дети ездят в Москву, по монастырям… Можно было бы еще больше устроить досуг детей, но все упирается в финансирование…

 

— Батюшка, сколько лет вашим старшим детям?

— Самым старшим по 15 лет. Мальчик воспитывается с 11 лет, другие с нами два года.

 

— Они пришли к вам, имея за спиной самый страшный, пожалуй, опыт — равнодушия к ним людей. Как происходит преодоление ощущения, что их предали, и рождается вера, что есть другие люди, которые пребывают в любви к ним? Начинается ли их доверие к миру? Как меняется их душевное, духовное состояние?

— Конечно, тем детям, которые прошли через мир, который не принял их, — очень тяжело. Но когда они видят любовь, с которой за ними ухаживают монахини, видят терпение… конечно, сердце детское оттаивает. Был случай, когда мальчишка, привезенный к нам, ругался матом и говорил: «Я и три дня у вас тут не останусь! Если вы меня закроете, выбью окно и убегу!» Проходит неделя, этот ребенок, выбегая мне на встречу как священнику, встречал меня словами: «Батюшка, благословите!»

 

Ребенок не рождается негодяем. Он становится порой от жизни таковым. И здесь наши дети, видя доброту нашу, становятся подобными. И, конечно, чувствуется их благодарность к тем людям, которые, занимаясь их воспитанием, живут вместе с ними, радуясь и скорбя вместе с ними.

 

— Как происходит общение с государственными органами образования и попечительства? Как они относятся к приюту и его детям?

— Большинство людей чисто по-человечески поддержива ет нас. Но есть люди, облеченные властью, в том числе и в Управлении образования, в Департаменте образования нашей области, которые не понимают нас, которые делали многие попытки, чтобы закрыть наш приют, забрать детей в детские дома. Есть среди них и такие, что говорят: а зачем дети живут у вас? Есть детские дома, пусть они там воспитываются. Одна дама даже сказала: «Для них я, а не вы, батюшка — самая главная мама! У меня все дети на учете в компьютере!»

 

То есть, сама она и указала на то, какая она всем обездоленным «мама»… — Мне хотелось бы еще раз напомнить нашим власть предержащим, что мы делаем одно с ними дело -воспитывая детей.

 

— Когда говорят об опасениях по поводу перспектив детей, которых берет на воспитание православный приют, аргументы бывают и такие: это — будущие монахи, будущие фанатики, почему-то соединяя монашество и фанатизм, хотя последнее -внецерковное качество. Какие перспективы возможны у детей, которых вы окормляете?

— Два наших мальчика учатся сейчас в техникуме, живя в приюте. Будем и дальше наших детей поддерживать. Пожелают идти в институт — постараемся помочь, захочет девушка выйти замуж — мы и ее не оставим, захочет парень жениться — Бог в помощь! Нам, верующим людям, порой бывает даже легче помочь нашим детям. Ведь в нашей среде есть много одиноких стариков. Даже сейчас наши прихожане, одинокие люди, просят: «Батюшка, дайте кого-нибудь, чтобы кто-то жил у нас, чтобы кто-то ухаживал за мной, доглядел мою старость. А я оставлю ему все». Это — тоже будущее наших детей. Многие просят наших воспитанников погостить на каникулах. Я думаю, что дети наши не будут оставлены.

 

… Мы открыты для всех. Любой представитель власти может приехать в приют в любой день, чтобы увидеть, чем живем, чем дышим, чем кормим детей, как они содержатся.

 

— Поскольку у вас дети разного возраста и они приобщаются к Православной традиции, существует проблема образования. Мир церковный и мир нецерковный имеют каждый свою цель образования (как сказал один хороший батюшка, образование — это преображение детей в лике Господа, преображение их души, для того чтобы они видели, что они — дети Божьи). Законодатель наш не осознает это как проблему, и предлагает православным родителям, попечителям отдавать детей в государственные школы.

— Пока еще у нас не было особой проблемы с этим. Наши девочки воспитываются отдельно от мальчиков в специальном приюте. Девочки — в Гаревском приюте, мальчики — в Зюкайском. Это практика Русской Православной Церкви еще с царского времени.

 

— Это связано с психо-физиологическими особенностями развития ребенка? Наверное, смысл в том, что Церковь просто и ясно осознает, для чего воспитываются мальчики и девочки? Есть отличие в том, как сегодня общаются между собой ваши воспитанники и неприютские дети?

— Разница велика. Даже учителя мне говорят: ваши дети отличаются от тех, кто живет в миру. Наши дети дружат между собой чистой дружбой, основанной, прежде всего, чистой любовью. Чего я не могу сказать о детях, которые вне ограды Церкви. Потому что телевидение, пресса, да и сами учителя порой подводят их к тому, что у детей рано начинают созревать поло-возрастные функции организма, они рано начинают интересоваться этой стороной жизни, и дружба сводится к плотской любви. На церковном языке это называется блудом.

 

— Думаете ли вы об организации своей школы при общине, куда дети могут ходить со спокойной душой?

— Конечно, думаем. Для этого необходимо, чтобы было как можно больше православных людей-единомышленников, особенно учителей, которые могли бы работать в школе. Потому что если это будут неправославные люди, пользы от школы будет мало.

 

— А сейчас, когда они приходят в обычную школу, как их встречают обычные школьники?

— Нормально. Многие стараются нашим детям помочь. Был такой случай: я заметил — наш мальчишка задира стал драться с другим, не нашим; и когда тот, более сильный, стал побеждать, товарищ победителя закричал: «Не бей! Не бей его! Это церковный!» Даже из этого видно, что дети понимают: приютские — не домашние, они все равно лишены родительского тепла.

 

— Но покров-то Богородицы над ними уже есть.

— Конечно!

 

---------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

 

Отец 18 детей решил организовать два приюта для сирот и детей из неблагополучных семей. Некоторых подростков Борису Кицко привозят специально на перевоспитание. Казацкая закалка и терпение священнослужителя помогают ему воспитывать в молодежи дух служения родине.

 

Верещагино – заштатный городок в Пермском крае, названный так в честь живописца Верещагина. Однако внимание к нему приковано необычными подростковыми приютами, основал которые уважаемый в городе человек, многодетный Борис Кицко, настоятель местного храма. Оба детища Кицко уникальны: но школа казачат - эдакий верещагинский феномен! Смесь детдома полусемейного типа со спортинтернатом для трудных подростков, суворовского училища - с казачьим. Живет в ней около 50 подростков, но официально школа именуется Казачьим кадетским корпусом.

 

Ни один городской праздник не проходит без ее воспитанников. В военной форме и папахах, казачата демонстрируют сноровку: спортивно-театрализованные представления на конях, сложные трюки, строевые марши с забытыми воинскими песнями. Слушая «Любо, братцы, Любо», бабульки утирают слезы: сироты, а какие молодцы!

 

Выправка у подростков отличная, недаром военком благодарит кадетскую школу за готовых урядников, ежегодно пополняющих армейские ряды. Несколько призывников добровольно служат в горячих точках. Кстати, про приютского ослика, Ишкандера, тут поговаривают, будто привезен он на вертолете из Чечни, в подарок от здешнего призывника.

 

Существует школа казачат на территории бывшего пионерлагеря, о чем напоминает лишь статуя пионера. Лет десять назад местные власти отдали полуразрушенные здания уважаемому горожанами священнику, многодетному отцу Борису Кицко. Он сумел реконструировать пионерлагерь, привлек добровольные пожертвования спонсоров и прихожан и превратил старые постройки в прекрасный конно-спортивный комплекс.

 

Так, на некогда заброшенном подворье, для подростков появились крытый ипподром, стадион для скачек, загон для животных, где обитают десятки рысаков, игровая площадка, катамараны, лодки, походная кухня. Ремонт кардинально преобразил все: у приюта появились автономное отопление, отлично оборудованная столовая, горячая вода, русская баня, учебные комнаты, библиотека.

 

В кадетском корпусе живут казачьи традиции: «За веру и Отечество!». К слову сказать, живописец Верещагин, в честь которого назван город (в память о нем при въезде, на привокзальной площади, красуется огромный бюст), вырос в семье из 12 детей. Все братья Верещагины стали доблестными гражданами России: Александр - военным писателем (о нем сохранились лестные отзывы Льва Толстого), Сергей – разведчиком, сподвижником Суворова, погибшим в бою. Старший, Николай, из военных, - основоположником молочного производства и создателем знаменитого «Вологодского масла». А еще - реформатором сельского хозяйства и отцом российской кооперации. Верещагиных в городке по праву чтят, считая примером для истинного подражания. Оттого и многодетность поощряется, многие из верещагинских горожан, по примеру Кицко, стремятся взять на воспитание в семью приемных детей.

 

Девичий «монастырь»

Второй приют - для девочек - находится в окрестностях Верещагино, в деревне Гаревка, при маленьком монастыре. Только здешние старожилы помнят, как в 90-е среди беспризорников появилась больная девочка Люба. Борис Кицко обратил внимание на ее немощность, попросил монастырских помочь ей. Девочку вылечили, но жила она недолго, в 20-летнем возрасте умерла от врожденной болезни.

 

Зато молва о сердобольности обитателей Гаревки распространилась далеко за пределы Верещагино. Так в приюте при монастыре оказались новорожденные Даша и Маша, 25 и 40 дней от роду, и 9-месячный Ванюша. Ваню, умиравшего от недоедания, соседи силком отобрали у матери-пьяницы. Кицко усыновил всех троих , так в семье верещагинского священника появились первые приемные дети. Позже нескольких подростков Кицко оформил уже как усыновитель. Как говорится, лиха беда начало: «Взял бы и больше, - признается священник, но в законе для опекунов есть ограничение».

 

Судьбы приютских воспитанников трагичны. Многие не помнят родителей: одних бросили в младенчестве, других приняли из детдома, третьих в буквальном смысле подобрали на улице. И девочки (их около 20), и подростки-конники – все ходят в школу, успевают по всем дисциплинам и претензий у учителей нет. Зато за десять лет существования у самого приюта есть несколько «профвыпускниц» - ветеринар, экономист , технолог. Закончив учебные заведения, девушки вновь возвратились в Гаревку: со взрослым статусом за ними закрепился и взрослый сектор работы, к тому же по-семейному они помогают растить малышей-сирот.

 

- По доброй ли воле или по вашему призыву возвращаются девушки? – спросила я.

Ответила ответственная за воспитательную и хозяйственную работу Людмила Владимировна (здесь она - мать Силуана):

- Кто же вправе заставлять их? Нет у нас таких порядков. Есть воспитанницы, которые сыграли свадьбы. Одной паре молодоженов мы помогли даже с квартирой. Есть и такие, у которых не сложилась семейная жизнь, они захотели вернуться назад. Мы их с радостью

 

Приняли назад, в семью: чем тумаки от мужа, да скитанья по квартирам, так лучше у нас, все при деле. Хозяйство-то наше вон как выросло: скотный двор, птичник, пасека, теплица, сыроварня, садово-огородный участок, овощехранилище, транспорт. Места хватит всем тем, кто здесь вырос. Важно, чтобы ответственности за порученный участок хватило.

 

У многодетного Кицко – 18 детей

Руководитель приютов 44-летний Борис Кицко – казак по происхождению и многодетный отец, у него шестеро родных детей и вдвое больше усыновленных, всего – 18. Самой младшей, Лизе, около года, а самые старшие – их двое, сын и дочь - закончили среднюю школу, выбрали профессию, продолжили учение.

 

Любовь к детям и сподвигла Кицко организовать приюты для обездоленных мальчишек и девчонок. Это произошло в лихие 90-е, когда верещагинские улицы стремительно переполнялись беспризорниками. Существуют они раздельно, по гендерному признаку, однако было время, когда приют был смешанным и разновозрастным, - от 4 до 20 лет. Затем отбор упорядочился.

 

«Наш приют – это стремление казаков и православных взять под крыло обездоленных детей, возродить в молодежи дух служения родине. Мы пытаемся соединить воспитательные традиции советского времени со старороссийскими, - говорит Б. Кицко, и философия его проста. - Когда-то мы были страной победителей, знали Невского, Донского, Жукова, Ворошилова, героев Отечественной. Наши подростки – это дети, рожденные перестройкой, которые росли на поражениях. Необходимо возродить славу Отечества, вырастить поколение достойных граждан».

 

В народе говорят: плохая молва на коне скачет, хорошая – еле ползет. В Верещагино – все наоборот: молва о приюте, о рысаках, о летнем конном лагере с социальной закалкой давно пронеслась по Пермскому краю и дальше. Подростки едут сюда летом не только на отдых: трудных везут на перевоспитание, капризных - загасить инфантилизм. Есть совсем тяжелые случаи: 16-летнего Вовку привезли из Питера, он жил здесь два года.

 

Отец его – известный дизайнер, Вовка же связался с компанией, «подсел» на наркотики. Как-то отец почуял: теряет сына, а сил и воспитательного таланта нет, привез сюда, в Верещагино. Оставили в приюте на лечение – в прямом и переносном смысле. Родители поддерживали сына – морально и материально, а через два года Вовку было не узнать: получил не только школьный аттестат, но и специальность, стал строить планы. Когда пришло время прощаться - жаль было расставаться, прослезился.

В приюте у верещагинских - ранний подъем, учеба, дежурство по столовой, уборка помещений и территории, подготовка уроков, конные тренировки. Провинившиеся выгребают «яму», то бишь чистят сортир. Старшие - в ответе за младших. Стукачество не поощряется, но честность и поддержка тут в почете. Ни один из воспитанников не курит! Заметьте: на полста казачат – всего полдюжины взрослых: сам Кицко с помощником, 26-летним Александром, выпускником театрального училища (кстати, это – единственный взрослый, живущий в корпусе с детьми); а также воспитатель, тренер, водитель, 2 повара.

 

Перед отъездом увидала сцену: 16-летнего подростка «застукали» в курении. Поначалу ему вынесли взыскание, после отправили домой, к братьям (родителей у него нет). Курильщик деньги прокутил, два дня ночевал в подсобках. Оголодавшего и потрепанного, его позвали на «совет старейшин», с товарищами.

 

Прелюдия была недолгой, Кицко строго спросил: «Как считаете, что нужно делать?». «Простите его! Надо дать ему шанс!» Куряга опустил голову, не плакал, но держался. Смотрела я и думала: сколько же неокрепших душ спасено за стенами этого приюта, благодаря мудрости человека, ставшего для подростков одновременно и отцом, и наставником, и другом? А скольких еще - мальчишек и девчонок – он не раз уведет от черты, за которой тьма и шаткая бездна. За 10 лет в Верещагино семена добра давно проросли и успели дать свои плоды – почва оказалась благодатной!

------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

 

Сорок лошадей

В городке Верещагино под Пермью священник организовал конно-спортивную школу для трудных подростков. Сейчас у отца Бориса КИЦКО сорок лошадей, в школе занимаются около сорока детей из приходского приюта и еще шестьдесят из города. Джигитовке мальчишек обучает иеромонах. С репортажем из Верещагина -- корреспондент Анна ПАЛЬЧЕВА и фотограф Евгений ГЛОБЕНКО.

 

Протоиерей Борис Кицко -- благочинный храмов Верещагинского округа Пермской епархии, настоятель храма св. блгв. кн. Александра Невского, духовник Свято-Лазаревского женского монастыря. Родился в 1963 году, потомственный казак, с детства ездит на лошади. В 1989 году рукоположен в иерея. Отец шестерых детей и еще двенадцати приемных. Десять лет назад создал приходской приют, в котором сейчас в общей сложности живут 40 детей (мальчики и девочки, которых примерно поровну, живут отдельно на разных территориях: мальчики -- при конной школе, девочки -- в скиту Лазаревского монастыря). Шесть лет назад создал конно-спортивную школу с целью реабилитации трудных подростков. Помимо приютских детей здесь обучаются около 60 детей из города. Летом на территории школы располагается детский лагерь. Всего в школе 40 лошадей. Занятия проходят в две смены. Утром (чтобы ребята успели в школу) и вечером, после учебы. Обучение бесплатное. После полутора часов занятий детей обязательно кормят в трапезной. В дождь занятия не отменяются, дети ездят верхом и зимой, и летом. Школа работает семь дней в неделю. Дети могут заниматься хоть каждый день, но не реже двух раз в неделю.

В новую жизнь -- на коне
По плотной фигуре протоиерея Бориса Кицко никогда не скажешь, что он -- отличный наездник. Однако это так: отец Борис с детства на лошади. «Когда я стал думать, что бы такое сделать для моих хлопцев, я вспомнил о том, как в детстве любил лошадей. Лошадь -- это же не просто животное. У нее есть характер. Она, можно сказать, личность, друг. И поэтому особенно привязывает к себе человека», -- вспоминает батюшка. «Хлопцы» -- ребята из приходского приюта, который существовал уже года четыре к моменту создания конно-спортивной школы. Потом школу и приют перевели на одну территорию -- чтобы ребятам быть поближе к лошадям.

Верещагино -- город небольшой (20 тыс. жителей). По одну сторону полосы щербатого асфальта -- серые пятиэтажки, по другую -- деревянные домики с наличниками. Но народ здесь активный: есть спортивные секции, танцевальные и музыкальные кружки. И школа верховой езды. Она единственная в крае, несмотря на то что в Перми есть ипподром. Конный спорт особым образом притягивает человека -- он остается не один на один с тренером. Есть еще третий -- лошадь. Это не спортивный снаряд, у нее есть характер, между наездником и лошадью выстраиваются отношения. И ради этих отношений люди меняют свою жизнь. Кто-то оставляет университет и идет работать конюхом. Кто-то, как здешние ребята, бросает улицу, вредные привычки, порывает с криминалом.

«Из города» (в смысле не из приюта) на занятия приходят около шестидесяти детей. У кого-то дома все отлично, у других -- проблемы с родителями. Или даже с милицией. Некоторые из «городских» -- одноклассники приютских ребят. Получается, что мальчишки из приюта привлекают сюда «домашних» детей. Но не только. Верещагинская школа буквально гремит в округе. Алена с детства бредила лошадьми, но в ее родном городе Добрянке, который в несколько раз больше и благополучнее Верещагина, заниматься ездой было негде. Мама случайно услышала про школу и привезла девочку в летний лагерь отца Бориса. И не одну, а с целым «выводком» подружек. Сюда приезжают на лето даже из самой Перми.

 

Ученики сами ухаживают за лошадьми, седлают, чистят, моют конюшню. Ребят с территории конной школы буквально не выгонишь, они готовы проводить здесь дни напролет. Но если вдруг преподаватели узнают, что их ученик из-за лошадей стал прогуливать обычную школу или у кого-то снизилась успеваемость, -- могут отстранить от занятий. Это, конечно, самое страшное наказание. Не менее строгий штраф налагается за матерную ругань, распитие спиртных напитков и курение. Но ради лошадей даже самые закоренелые хулиганы готовы терпеть такую строгость. Так и начинается их исправление.

Здесь ездят по-деревенски -- без седла, лошадей не куют. Всего лошадей (вместе с жеребятами и осликом) сорок. А больше пока и не нужно.

Территорию школы с одной стороны огораживает шоссе, с других -- лес и поле. Ребятам из приюта, а также тем, кто приехал в лагерь на летнее время, выходить за территорию без разрешения запрещено. Зато в самой школе все устроено так, что тут можно провести целый день, ничуть не соскучившись. Есть столы для настольного тенниса, турники, брусья, песочница для малышей, пруд с катамараном. По специальному заказу сварили качели, какие были в детстве отца Бориса, -- высоченные, качаются на них стоя. Когда они разгоняются до высшей точки, подошвы начинают отлипать от доски, на которой стоишь. И если осмелиться не смотреть на ноги, а поднять голову -- видно далеко, до самого горизонта: нежно-зеленые поля, реку, сизый лес и солнце сквозь тучки.

А еще есть мишка. Косолапый пятимесячный медведь, который по вечерам громко требует «мороженку» и сосет палец, если ему подставить. Зовут его Хомка. Сидит на цепи -- не чтобы не убежал, а чтобы не шкодил в огороде и не приставал к другим животным (помимо лошадей здесь живут еще овцы, кролики и куры). В лесу охотники завалили медведицу, а она оказалась с медвежонком. Так Хомка попал сюда. И конечно, тут ему по части популярности равных нет: мимо малыша спокойно не проходит никто. Вопросы о Хомкином будущем задают отцу Борису все, но он еще не решил, как поступить со всеобщим любимцем. «Вообще, в наших краях деревенские традиционно держали медведей. В деревне, где я рос, была ручная медведица. Но самая большая сложность, -- говорит батюшка, -- в том, что Хомка меня переживет. Ведь в хороших условиях медведи живут до сорока лет. И кто же будет за ним ходить, когда меня не станет?»

 

Хлопцы
«В арсенале» отца Бориса есть мальчишки, на счету которых не один ограбленный магазин. Это настоящие короли улиц. Но мальчишки -- народ любопытный: «Тэ-э-экс, а что за школа такая? А что за лошади?» Они появляются раз, два... «Почему у других верхом получается, а я не могу?» Приходится еще и еще походить на занятия. А потом говорят отцу Борису: «Можно я с вашими ребятами поживу?» Остаются. Некоторых в школу приводят сами родители -- в основном, одинокие мамы, которые не справляются с мальчишками, или родственники, взявшие осиротевших детей на воспитание. Кто-то бросил учебу, кто-то загулял, кто-то связался с дурной компанией, кто-то не находит общего языка с отчимом.

Леха -- типичный дворовый парень в надвинутой на глаза кепке и кожаной куртке с иностранными надписями. Подходит вразвалочку, улыбается щербато. Напрягаешься: чего от него ждать? И он вдруг: «А хотите на Биме покататься? Он тут самый лучший -- спокойный, послушный. Я его больше всех люблю». Парень здесь всего пару месяцев. Его буквально сплавили сюда работники интерната, где он раньше жил. Он их запугивал: если что не по нему -- не имеете права! Я на вас в суд подам! Что-то мало-мальски поделать отказывался наотрез: «Я сирота, вы мне все обязаны!» Сладу с ним не было никакого. Причем, что самое обидное, по сути, такое поведение было продуктом стараний самих же работников интерната -- соцработники приходили к подросткам, втолковывали им про их права и про обязанности всего мира перед ними. Вот и получился такой наводящий ужас Леха. Привезли его сюда. Отец Борис с ним знакомится: «Алексей, ты куришь?» -- «Бросил!» -- «А это что?» -- батюшка вытащил у парня из рукава пачку сигарет и отбросил в сторону. «Да как вы смеете?! Я на нее знаете сколько зарабатывал?! Я вас по судам затаскаю!» -- «Как же так? Ты же сказал, что бросил. И ребята это слышали. Вот теперь совсем, значит, бросил». С работой на конюшне была та же история: «права не имеете!». «Леш, ну ты подумай, что с тобой будет, когда ты из интерната выйдешь?» -- «Мне квартиру дадут, обязаны». -- «Хорошо. А дальше что? Кому ты будешь нужен, ты же ничего не умеешь. Сопьешься, и только». Призадумался Лешка, почесал под кепкой затылок и пошел мыть конюшню.

Сероглазый улыбчивый Володька признается, что был наркоманом. Но как-то плохо верится. Он уже выпускается -- ему восемнадцать, и он собирается домой, в Петербург. Поступать. В Верещагине окончил вечернюю школу, а днем учился в техникуме на маляра.

Хмурый загорелый Сережка -- самый лихой казак, как его называют. В седле держится, как приклеенный, а лошадь, почувствовав на себе серьезного наездника, выкатывает глаза и начинает ходить ходуном. Не на лошади Сергей себя просто не помнит. Ему семнадцать. Сдали его в приют отца Бориса тоже из интерната: ничего не хотел делать, постоянно сбегал, школу забросил на пятом классе учебы, ничто его не интересовало. Правда, была одна страсть -- лошади. Он, еще когда у родственников жил, за двадцать километров бегал на ближайшую конеферму. И там торчал целыми днями. Управы на него не было. Привезли в Верещагино несколько лет назад, и тут Сережка закончил-таки девять классов. Потом его позвали работать на Пермский ипподром. Но там все не ради любви к лошадям делается, а ради больших денег, свои интриги, все какое-то чужое. Короче, вскоре Сергей вернулся. Работает в школе помощником тренера.

Казаки и монах

Джигитовку ребятам преподает иеромонах Александр. Шагает порывисто, всегда с засученными по локоть рукавами. Некоторые ребята тоже закатывают рукава на его манер. Надо сказать, что сел в седло отец Александр только после того, как появилась идея создания конно-спортивной школы. На этом настоял опять же отец Борис. «Я заскакивать на лошадь без седла учился на тяжеловозе. Он высотой в полтора человеческих роста. Зато у него спина мягкая, ездить без седла удобно», -- рассказывает отец Александр. А потом, в первый же год после открытия школы, иеромонах пошел в ученики к мастерам спорта, занимавшимся джигитовкой. Обучение заняло несколько месяцев. Теперь уже у него ребята учатся скакать, стоя в седле на руках, скакать галопом, сидя задом наперед, орудовать шашкой на полном скаку. Мальчишки из школы могут принять присягу и стать казаками: тут, на Урале, очень активное казачество.

Приютские ребята -- все казаки. У всех военная форма и папаха. В келье отца Александра рядом с облачением висят скрещенные шашки и нагайка. Да, казаков-монахов не бывает. Зато известны случаи, когда казаки после ратных подвигов уходили в монахи, говорит преподаватель джигитовки.

Отец Александр все время находится при ребятах. Его келья расположена в одном здании с конюшней. С утра он с мальчишками читает утренние молитвы, вечером они с его наставлениями расходятся по комнатам.

Нас угораздило попасть на день города. На народных гуляниях на местном стадионе как раз было запланировано выступление «наших» казаков. Отец Александр собрал с утра ребят, проводит инструктаж: «Так, ну, кто не в форме? Ногу подвернул? Выступать не сможешь. Кто еще? Так, сейчас моем конюшню, потом седлаем лошадей, в течение полутора часов тренируем программу. Потом -- надеваем форму, берем шашки -- и на стадион!» Ребята разбегаются выполнять задания.

Тренер по верховой езде Алла Магонова до открытия школы о лошадях только мечтала. А теперь сожалеет, что не начала ездить в юности: «Чем раньше, тем лучше. Ребятам в этом смысле повезло». По образованию она -- воспитатель детского сада. Услышала, что где-то под Пермью есть священник, который занимается трудными подростками, и приехала сюда из Донецка вместе с мужем. Собственно, с нее и с отца Александра началась вся конная школа. И еще с нескольких лошадей, которых подарили-отдали. Это были (да и теперь есть) простые деревенские лошади, непородистые, а так -- мешаные. «Лошадей было мало, а детей много. На каждую лошадь приходилось по несколько человек. Некоторых лошадей нам отдавали, потому что они кусали людей или лягались. Это потому, что они людям не доверяли, нервные были. А у нас они исправились, стали спокойными. Получается некий двойной эффект -- трудные подростки исправляют лошадей, а те исправляют подростков», -- говорит Алла. «Трудные говорите? -- удивленно переспрашивает она. -- Да нет вроде. Меня слушаются, все делают, если я попрошу. Не знаю, как так получается? Может, потому, что я их всех люблю. Вот батюшки -- они могут быть строгими. А я мальчишек где-то и побалую».

Тем временем подготовка к выступлению идет вовсю, к Алле, стоящей чуть поодаль от этой суматохи, подскакивают ребята, спрашивают совета. Она меж тем продолжает рассказывать: «Бывают конфликты, конечно. Один из мальчишек -- очень сложно с ним было -- обвинял меня в том, что я на лучшую лошадь сажаю только свою дочь. Но это он больше из ревности говорил, конечно». По ее наблюдениям, ожесточенные, грубые дети становятся после занятий с лошадьми более спокойными, а слишком изнеженные дети, напротив, приобретают волевые качества. Так что верховая езда идет на пользу всем. Детям, которых все всю жизнь предавали -- родители бросили, а если они и есть, то пьют и им дела нет до своих чад, -- любовь просто необходима. Иначе не для кого быть хорошим, не для кого учиться, не для кого стараться. И не важно, от кого они получают любовь -- пусть даже от лошади. А ведь животное не может быть подлым, оно не способно на предательство, низость. И иногда получается, что у приходящих в школу детей, кроме него, в жизни ничего нет. Представляете, среди наших учеников есть дети, которые, когда даешь задание нарисовать свою семью, рисуют лошадей! Это страшно, плакать хочется…»

«Выезжаем!» -- раздается сочный голос отца Бориса. Мальчишки уже ускакали за территорию, а те, кто не выступает -- девчонки из лагеря, друзья и взрослые, -- погружаются на две телеги. Гуляния к этому времени продолжаются уже несколько часов, подвыпившая публика, уставшая от песенных коллективов в народных костюмах, разошлась по палаткам с шашлыком и сувенирами. Ребята ворвались на стадион, как вихрь. Раскисшие зрители ахнули, трибуны заполнились вмиг.

 

Каждый раз, когда Сережка выезжал галопом, раздавались аплодисменты. А Андрюшка, выполняя сложный кульбит, свалился под ноги чужой лошади. Тут зрители поняли, что перед ними разыгрывается довольно рисковое зрелище. Успех был обеспечен. Потом (уже на задворках стадиона) катали публику за деньги -- по десять рублей с носа. Собранное честно отдали отцу Борису: они с отцом Александром купили газировки и сладостей, и вечером все сидели у костра на территории конной школы.

Вдруг часть ребят, в том числе и дети настоятеля, встала: «Можно мы в увольнение? Сегодня будет салют!» -- «Но чтоб не как в прошлый раз!»

На прошлый день города ребята отпросились погулять, но в назначенное время в приют не вернулись. А на утро отца Бориса вызывают в отделение милиции: «Ваши хлопцы у нас». Оказалось, к девчонкам из конного летнего лагеря городские парни приставать стали, а ребята заступились. Подрались. Отец Борис ходил, договаривался. Отпустили ребят. А потом отец Борис, сверкая очами, призвал их к себе: «Молодцы, что в драку полезли! Если бы не вступились за девчонок, от меня бы больше вам досталось, чем в потасовке и от милиции, вместе взятых!»

 

8