источник фото lifeisphoto.ru

У людей очень много грустных сказок; промолчим на вопрос, почему это так, и послушаем одну из них.

Жили в лесу эльфы и феи, и старые, мудрые гномы построили в нём, под корнями деревьев, дворцы свои, сидя в которых они думали думы про жизнь и всё другое, про что нужно думать, чтобы быть мудрецом.

Ночами они выходили на тенистый берег реки и, сидя на камнях, поросших мягким тёмно-зелёным мохом, и на старых, поваленных бурею стволах деревьев, смотрели на волны и слушали то, что они шептали, тихо пробегая до моря из непонятной, туманной мглой занавешенной дали.

В том же лесу жила и старая царица фей и четыре её дочери; а из них самая меньшая была самой весёлой, красивой и смелой.  Целые дни она бегала по лесу, а когда уставала, то садилась на ветви старого бука; он стоял близко к тому краю леса, что выходил в степь. Это было её любимое место, и с него, чрез пышный полог душистых зелёных ветвей, волновавшийся, как море, чуть над ним промчится ветер, - она видела бесконечную ширь степи.

Она сидела высоко на ветках, ветер тихо качал их под ней, и она пела, нежась на солнце, о том, как хорошо быть феей и жить в старом, тенистом лесу.

И вот с нею-то и случилась эта грустная история, о которой рассказывали рыбаки.

Фея качалась на ветках могучего бука и пела. Эта была её любимая и бесконечно длинная песня. И вдруг до её слуха донеслась, как бы в ответ ей, другая звонкая и смелая песня. Фея удивилась и испугалась немного; эта песня прилетела со степи, и тот, кто её пел, умел петь; звонко и стройно звучал его голос и, точно поддразнивая её. 

Когда она прислушалась - в степи кто-то весело смеялся.

- Ах, как это невежливо! - вскричала фея и почувствовала в себе желание победить. 

Тогда она задумчиво спустилась на землю и тихо пошла в свой дворец; но то, что раньше интересовало её, — игры эльфов с мотыльками, и сиянье светляков, и работа меж ветвями домовитых пауков, шорох листьев под ногою, тени мягкие на всём, и согнувшийся дугою погулять идущий гном, — всё это не останавливало на себе её ясных глаз; она думала о том, кто так много и так славно пел там, в степи, и ей хотелось узнать, что это было. 

Тогда мать спросила её:

- Что ты такая грустная, Майя? Ты устала или тебя опять напугали эти старые разбойники — вороны?

- Нет, не это, мама, совсем не это!

И она рассказала всё, что с нею было, а потом спросила, что такое было это.

Сёстры её не удивились её рассказу, они вскричали:

- Просто это пастух! а ты — дурочка! — и убежали куда-то, смеясь, бросая друг в друга цветами.

- Да, это только чабан, моя дочка! — сказала фея-мать. - Он ещё молод, должно быть, вот и распелся так; когда поживёт, так разучится петь.

источник фото 
http://lenta73.ru/53823

Она опытная была, эта царица фей. И опять скажу: царица фей была редкая женщина; она была умна и хорошо знала людей, но, видно, позабыла кой о чём на этот раз.

 Фея легла спать на свою кроватку, а когда заснула, то видела бесконечно широкую, сожжённую солнцем степь, и там на холмах стояло много чабанов с длинными палками в руках, и ветер играл их кудрями; они пели громкую, страшную песнь о свободе и о степи. Они были злы и страшны и очень пугали её, но это не помешало всё-таки ей, как только взошло солнце, побежать на своё любимое место и взобраться на ветви бука.

А он уже был там и пел. Это была очень весёлая песня, в голосе чабана ясно звучал смех, беззаботный и вольный, как сам чабан.

"Вот странная песня! — думала фея. — У кого он научился петь её? Она смотрела на него через вершины деревьев и хотела, чтоб он подошёл ближе. Она слушала и думала о певце, что, пожалуй, никто другой не знает столько таких песен, сколько он!

Ей захотелось поговорить с ним и, не думая о том, что из этого выйдет, она крикнула:

- Здравствуй! А скажи мне, почему твои весёлые песени так грустно кончаются?

Пастух подошёл к самой опушке леса и, найдя её в ветвях глазами, улыбнулся, кивнул ей головой и отвечал:

— Почему? Да потому, что все песни имеют концы! А до сей поры, я слышал, ничто не кончено так, как начато. Это ты распеваешь в лесу? Вот ты какая! Я так и думал, что ты маленькая, гибкая и тонкая; у тебя и голос такой же, как сама ты.

Они замолчали и стали рассматривать друг друга.

- А ты злой? - спросила она.

- Я-то? Не знаю... Я - чабан...

- Ну, так я не приду к тебе, потому что ты, наверно, злой! Есть только злые и добрые, а больше никаких нет, и ты меня обманываешь.

- Э, да ты глупенькая какая! - крикнул чабан. - Как хочешь, не придёшь - не приходи, а придёшь - я тебя поцелую!

- Не хочу я, чтоб ты меня поцеловал!

- Теперь - может быть; а через час или завтра и ты тоже захочешь. 

- Ну хорошо, я сойду! - засмеялась она и спрыгнула с веток прямо ему на руки.

- Какая ты лёгонькая! - глядя ей в очи, сказал он и поцеловал её в губы.

 Мать то сердилась, то плакала, и всё говорила: "Что ты сделала, глупая! Что?!." Сёстры молчали, и лес молчал, молчал задумчиво и неодобрительно. Она чувствовала это, и ей было страшно чего-то.

- Дочка моя! — плакала мать. — Ты погубила себя!

- Я пойду в степь, мама! - не то попросила, не то решила она.

- Ты не пойдёшь, девочка! Ты погибнешь, если пойдёшь! - подойдя к ней, говорила царица-мать.

— Нет, я пойду!

— Дочка, не ходи!!.

Но она ушла. Так вот и зажили они. Пели и целовались, чуть только начинался день, и целовались и пели, когда ночь покрывала собою степь, и ходили по степи туда и сюда, свободные и весёлые, как птицы.

источник фото bugaga.ru

 Но постепенно наступила осень.  И глядя друг на друга, становились всё больше лишними, всё больше мешали друг другу и всё больше понимали и видели... И всё больше чабану хотелось идти куда-нибудь далеко, далеко, где бы не было ничего такого, что он знал или что мог себе представить, а она хирела и бледнела с каждым днём и всё думала: "Зачем?.. зачем?.."

А осень приближалась. Всё чаще грозы пролетали над степью, и всё чаще и мрачнее хмурилось небо, дни становились короче, чаще тени ночные...

Раз как-то утром, — совсем уж осеннее то было утро, пасмурное, и тучи низко нависли над землёй, тяжёлые, хмурые — вот, вот упадут на степь и покроют её толстым пуховым сизым покрывалом, — вот этим-то утром проснулась она и сказала чабану:

— Умираю я, милый! да, умираю!..

Горем и радостью вместе блеснули его глаза, и он поднял её с земли.

— Полно, голубка! — сказал он в тревоге.

— Нет, умираю!.. Умерло лето, и я вслед за ним! Неси меня к лесу скорее!

Он взял её и понёс. У опушки остановила она чабана и сказала тихо:

- Положи меня на землю!

Он положил её, а сам сел рядом.

- Прощай! - сказала она чабану. - И ты, лес, прощай! Прощай и солнце там, за тучами! И вы, тучи, прощайте! вы пугали меня раньше вашей буйной отвагой, но теперь я знаю, что вами правит ветер, а им - ещё что-то, и над всем царицею - Судьба, и она, наверно, тоже у кого-нибудь в неволе, может быть, у Смерти, что хочет взять меня... Но, наверное, и Смерть не свободна! никогда она не складывает рук, всё работает и работает... Зачем?.. Ну, прощай же, ещё раз, мой смелый! Теперь ты снова свободен, как орёл; но зачем тебе это? спрашивал ли ты себя?.. Прощай! 

И, когда он её целовал, она умерла. Он смотрел на неё, - она не была уж так хороша, как живая, но дороже была ему теперь, и больше любил он её в эту-то грустную минуту.

Взмахнув над своей длинной палкой, пошёл вдаль, навстречу тучам — и пропал там.

Вот и всё.

В тот вечер, над Дунаем, на сваленном бурею мшистом дубе сидели три мудрые гнома и говорили о смерти. Они уже знали, что она умерла, так как они знают всё, что где-либо случается, и знают даже немножко из того, что может случиться завтра; говорили они, — и один сказал так:

- Вот и вся жизнь маленькой девушки! Что ж! она получила, сколько могла; право, ей не на что жаловаться.

- Мне кажется, что любовь называют наслаждением потому только, что это уж очень сильная боль, и мне не жалко фею, как ничего не жалко, — потому что всё глупо! — сказал, немного погодя, второй, который был помудрее первого.

А третий, набрав в руку камешков, задумчиво бросал их в речные волны и смотрел, улыбаясь, как от камней расходятся по воде круги и пропадают, стёртые течением; он ровно ничего, ни слова не сказал, хотя думал не меньше, чем товарищи. Он ничего не сказал.

Он-то и был мудрейший.

---------------------------------

Максим Горький 1892 год