Звезда по имени мед

Первый зуб мне выдернули лет в 5 в доме через дорогу. Сельскую стоматологию было видно из моего окна. Каждое утро я мог полюбоваться на место, где закончилось мое детство. Мог выглянуть и вспомнить это томительное ожидание в приемной, где стоял обычный круглый стол, подол скатерти в бахроме, крики и плач, которые никакими дверями было не заглушить. Орали не только дети, но и взрослые. Мама крепко держала меня за руку. Она была права.  «Я думал о побеге».16

Зубы болели и крошились с тех пор регулярно.  Взрослые не могли ни заставить, ни уговорить меня, потому что я до сих пор помню эти полные веснушчатые руки, которые тащили из моего рта первый зуб, драли его с кровью, с деснами,  верой в человечество и светлое будущее. Я до сих пор серьезно уверен: СССР рухнул не потому, что люди хотели политических свобод. Большинству и сейчас на них наплевать. Он рухнул от бытового и идейного диссонанса. Люди фашистов победили, атомную бомбу придумали, Гагарина в космос запустили, а жрать все равно было нечего. В кабинете советского стоматолога самые передовые люди мира все равно превращались в жертв садистов. Нельзя боль лечить еще большей болью. Это прямой путь к ницшеанству: все, что нас не убивает, делает нас сильнее.

Я маленький, смотрел на этот парадный портрет на обложке журнала «Огонек» и думал не о медалях, не о подвиге,  а о зубах Гагарина. Откуда у него такие? Военное голодное детство в нечерноземье без зубной пасты и щетки, разборки с пацанами в люберецкой фазанке…  Откуда у него такие зубы? Про детство и фазанку я тогда, правда, не знал. Но зато все пацаны тех времен знали: у космонавтов должно быть железное здоровье. И зубы. А у меня их уже не было. Так погибла моя первая детская мечта – стать космонавтом.  Спасибо советским зубодерам.17

В 9-ом классе начался второй стоматологический кошмар моей жизни. Все советские мальчики обязаны были тогда взять приписное свидетельство в военкомате. Без него дальше было невозможно получить паспорт, военный билет, а значит, нельзя было жить. Ну, так казалось тогда. Для приписного свидетельства помимо прочего, надо было принести медицинскую справку всего с тремя словами:

«Полость рта санирована».

Я дорого заплатил за эти три слова. Тогдашние бор-машины развивали адскую скорость: 400-600 оборотов в минуту. Обезболивание направленным из военкомата было не положено. А мне как раз на футболе разломили ровно напополам передний резец. Он треснул, так что стоматологу пришлось его доломать. Нерв удаляли на живую. Я люблю вас, люди, не смотря ни на что…  Очень слабой анестезией служила большая грудь врачихи, которой она прислонялась ко мне, прочищая каналы. Где мои шестнадцать лет?

…В 35 годков я повел пятилетнего сына к стоматологу первый раз – удалять молочный зуб. Я потел и дрожал, как будто вел его через дорогу в ту сельскую стоматологию, к скатерти с бахромой, к толстым веснушчатым рукам, я вел его прощаться с детством… Сын, вынимая ручонку из моей мокрой ладони,  спросил:

- Пап, а мы к хорошему врачу идем?

- К самому лучшему, сынок. – сказал я. – К самому лучшему. Тут есть единственный в Томске специальный врач, который удаляет молочные зубы незаметно…

Специализированный детский кабинет и правда, тогда был единственным в Томске..

Человек с прекрасной детской фамилией Кошкин (пусть земля тебе будет пухом), подарил сыну пластмассовое стоматологическое зеркальце, которое мы тут же и сломали. Нас никто не отругал. Наоборот, посадили в «космическое» кресло, подняли, развернули, дали еще оборот, незаметно помазали десну какой-то обезболивающей мазилкой (никаких уколов!) и через секунду я клал в карман нечто невесомое «для зубной феи», а сын, мне кажется, был даже недоволен, что все так быстро кончилось. И еще стоял, рассматривал рыбок в аквариуме, не хотел уходить.

Теперь сыну 15. Он ходит к стоматологу в ту же клинику что и я, как на уроки. Только реже. Не лечится, наблюдается. Недавно снял брекеты. Это было дорого, учитывая, что он еще и ходил нерегулярно, пользуясь каникулами и отъездами в дальние края. Но теперь у него идеальные, тьфу-тьфу-тьфу, зубы. Олечка Владимировна, низкий Вам поклон – вы сделали чудо. Удачи вам! Сами знаете, в каких делах.18

В начале 90-ых я испытал шок. Тогда в Томске диким успехом пользовалось лечение зубов под наркозом. Ты заснул, а проснулся весь в пломбах. Что с тобой делали, как лечили – было неведомо. Наркоз делали в любом подвале. Люди после такого лечения сутки обнималась с унитазом. Но это как-то решало проблему гуманной стоматологической помощи, хотя ставило проблему взаимоотношений врача и пациента. Никто не гарантировал, что врач, в отсутствие пожеланий безропотного пациента, творил благо. Оставалось надеяться на его порядочность, профессионализм, клятву Гиппократа и трезвый образ жизни. Знающие люди под наркоз в понедельник и после праздников не ходили. Хотя и это ничего не гарантировало. Но шок у меня случился не из-за наркоза.

Именно тогда я прочитал совершенно фантастическое интервью с французиком-стоматологом, который приехал ставить пломбы «новым русским». Он за месяц зарабатывал в Москве свою годовую зарплату в Париже. Отвечая на какой-то вопрос корреспондента, он сказал: «Пациенту вообще не должно быть больно. Как только пациент показал мне словом, жестом, уголком рта, глазами, что у него есть неприятные ощущения, я прекращаю манипуляции и снова начинаю обезболивание… Лечить человека, с которым нельзя посоветоваться о ходе лечения – это варварство».

Это было написано черным по белому. Я читал это несколько раз. Я не мог поверить, что это - правда, что такой стоматологический мир существует. Представьте, сегодня в «Российской газете» написали бы: «Любой колхозник с месячной  получки может купить УАЗ-Патриот, а если у него не получается, он приходит в бухгалтерию хозяйства, и главный бухгалтер, с извинениями производит доначисление заработной платы…» По уровню эмоционального потрясения оба заявления аналогичны. Я чувствовал себя как Сальери, говоря о Моцарте:

« Как некий херувим ,

  Он несколько занес нам песен райских ,

Чтоб, возмутив бескрылое желанье

В нас, чадах праха, после улететь!»

Но я уже работал на ТВ, появлялся в кадре, и надо было как-то заменить суровую стальную коронку на сломанном резце на нечто более эстетичное. Выбор  был невелик:  «золотые» коронки и тогда считались пошлостью среди интеллигентной публики, но и моя «серебряная» отдавала если не плебейством, то уродством – точно. Говорили, что где-то на «Бетонке» появилась клиника, где ставят металлокерамику. Это такое чудо – выглядит как настоящий зуб. И я поехал.

 Отец томских зрелищ, Моисей Мучник, в те годы назначенный отсрочить смерть областного театра Драмы, заочно спорил с покойным Станиславским. «Театр начинается не с вешалки, - говорил он. – А, простите, с туалета». И был прав. Моя клиника началась с туалета. Вместо униженных просьб, строгих предписаний, прямых приказов,  угроз расстрелять, четвертовать, повести босиком на расстрел, на стене туалета в моей клинике было написано:19

«Собачье сердце» был самым цитируемым фильмом начала перестройки. Булгакова достали, встряхнули, и оказалось, что он автор величайшего романа 20 века «Мастер и Маргарита». Томская интеллигенция зачитывалась ранее запрещенными текстами, но здесь, в туалете дорогой клиники для «малиновых пиджаков» цитата, как мне казалось, была неуместной. Хотя, как ни странно, надпись работала: в туалете было чисто. Кажется, тогда я и познакомился с директором моей клиники.

- Евгений Анатольевич (тогда мы были на вы), зачем метать бисер перед свиньями? Людям, которые к вам приходят, фамилия Булгакова часто ничего не говорит, - спрашивал я.

- Тут вы ошибаетесь. Мой контингент – это не «быки», а умный средний образованный класс, который понимает, что слишком мало зарабатывает, чтобы дешево лечиться. Хотя, конечно, и «новых русских» ходит немало, - отвечал директор.

Надпись эту я потом видел в разных туалетах, разных учреждений разных городов России. Разрухи нигде не было. В туалетах моей клиники такая табличка – обязательна до сих пор.

Тогда в 93-ем  мне впервые было не больно. Нет, по привычке я все равно до сих пор сжимаю рукой краешек кресла, закрываю глаза, потею, напрягаюсь – что поделать, все мы родом из детства. Но сегодня я иногда вдруг ловлю себя на мысли, что засыпаю. Без наркоза. И особенности анатомии лечащего врача меня давно не отвлекают. Либо старею, либо все-таки анальгетики хорошие. Ту мою клинику, еще  на «Бетонке» я иногда вспоминаю. Потому что там работали замечательные врачи. Алла Александровна Хасаева была первым дантистом, кто мне сказала:

- Потерпи секундочку, миленький, сейчас будет немножко больно, зато потом не будет.

Это перед ней я извинялся:

- Мы тут своим телевизионным коллективом посидели немножко с водкой и пельменями…  От меня пахнет наверное.

- Ничего, мы за запах отдельно возьмем…

Она прекрасно знала, что творится в моем рту и все равно была неисправимым оптимистом. С тех пор я люблю лечиться у прекрасной половины человечества. Мужики-дантисты говорят тебе правду, а кто же её любит? Я после консультации врача-мужика чувствую,  себя как осень средневековья. Женщины все-таки милосерднее. Они нас, дураков беззубых, даже у себя в кресле жалеют. Вот смотрите, мой нынешний врач Екатерина Брянская и медсестра Кристина Шкурдодо. В последний мой визит они полтора часа искали микроскопический воспалившийся канал в зубе, потому что жизнь мне была уже не мила, а лишать меня зуба Брянская отказывалась. Нашла ведь.

Правда, они красавицы?20

Таких красавиц в моей клинике много: от ресепшена до главного врача. Я подозреваю, что имеет место селекция со стороны директора, и это правильно: с красивым врачом и поболеть приятно. Правда, даже в период холостяцкой своей жизни рассчитывать на благосклонность девушки-дантиста мне не приходилось. Какой бы ты ни был жеребец, твои зубы тебя выдадут. Врачи эту истину сами косвенно подтверждают. Екатерина, например, говорит:

- Я могу не вспомнить фамилию пациента, но он только рот откроет, я вижу – о, это я делала!

Как и в годы моего детства, терапевтический зал для всех пациентов общий. Просто разгорожен легкими перегородками больше для того, чтобы пациенты друг друга не стеснялись. Ни разу не слышал, чтобы здесь кто-то кричал от боли. А чего орать, если нынешние бор-машины в моей клинике делают несколько тысяч оборотов в минуту, сверлят тончайшими, острейшими сверлами с воздушным, водяным охлаждением, подбираются в сложные места с помощью ультразвука…21

За 20 лет работы моей клиники в ее трех филиалах побывало почти полмиллиона человек – практически весь Томск. Ежегодно 170 специалистов оказывают помощь 45 тысячам пациентов. Это малая часть истории томских зубов на бумаге – карточки пациентов только в одной из трех клиник.22

А есть еще электронная база данных, где хранится каждый твой рентгеновский снимок, информация о каждой твоей пломбочке-короночке.

Вот Ирина Тышкевич, с ее протезами я надеюсь встретить старость на шашлыках, а не с кашкой.23

Можете прятать улыбку: она все равно увидит состояние своего протеза.

- Напомни, когда делали? – и сразу в базу данных смотреть детали. – Сходи-ка на КТ. Посмотрим, что там у тебя сейчас делается…

КТ – это компьютерная томография зубов. В отличие от панорамной съемки, которая здесь тоже, конечно, есть, дает объемной изображение зубов: 3D полости рта. Слабонервным лучше не смотреть.

- Ирина Геннадьевна, ну не болит же и мне нравится, - отнекиваюсь я, как всякий русский человек, который прибегает в клинику уже с петухом на голове. Но направление уже ждет меня у лечащего врача, пока я спускаюсь на этаж ниже. Компьютерная сеть, да.24

Многие, как и я, ходят сюда десятилетиями. Здесь дорого, но не пафосно. Здесь дорого и качественно.25

Это знаменитые пациенты клиники. Все с зубами. Киргуду. Хотя в каждой шутке есть доля шутки. Видите, в углу ящики? Это называется в тесноте, да не в обиде. Клиника каждый год расширяется, отвоевывая у старого здания в центре Томска на набережной Ушайки то мансарду, то чердак, то пристройку.26

Директора моей клиники Евгения Анатольевича с тех пор судьба выносила высоко, бросала и выбрасывала из чиновничьих кресел, но он и сейчас делает то, что у него получается лучше всего:  создает лучшую систему лечения и протезирования зубов в Томской области. Хотя, может и не только в Томской. Тут без ежечасного контроля не обойтись. Даже когда шефа в клинике нет, он все равно есть.27

Давным-давно за рамками интервью на вопрос, что нужно сделать, чтобы государственные врачи не брали взятки, он, тогда чиновник от медицины, вздохнул:

- Если бы я знал… Наверно, они должны умереть.

Пы.Сы.

 На 4 этаж пациенты клиники никогда не попадают. Там – самое лучшее в Томске ортопедическое оборудование. Если интересно, заглянем туда в следующий         раз.28

ПыПыСы: Любовь к своему делу побеждает все. Даже кариес.