Классно... Спасибо Жорж! Особенно за фото № 7 - какой знакомый и любимый вид))

Да не за что...)

Николашку правильно расстреляли-втянул страну в войну

А почему нет повозок с мигалками?

> как Петроград и не иначе
Потому что Бейджин Пекином у нас зовется

Ляпота... И нет назойливой рекламы.

3, 8,9,18,19,20,21 вполне себе с рекламой. Кроме того реклама того времени была более агрессивной со словами "Требуйте", "Покупайте" и т.д.

Вывески - это маленько не то. Сравните с сегодняшними улицами.

На 21 фото вывеска ничуть не меньше нынешних, что касается электрических световых коробов, то да, электричества тогда столько не было.

Меня глючит или не на одном фото я не вижу мусора на мостовых?!!! Ведь тогда не было фотошопа! Вот так ребята, конец позапрошлого века, а улицы чистые... зато сейчас в 21 веке что творится...

на 20 дворник...) кроме того, с обертками наверное в то время был напряжняк.

Там на фотках преизрядно дворников. Это с одной стороны. А с другой стороны, посмотрите на обувь. Кроме Петербурга, везде сапоги. И это жжжж - неспроста!

Дима, сапоги - обувь той социальной прослойки ,которая на фото. Их по грязи не особо марали, для многих это была выходная обувь.

Ничего просто так не бывает. Эта социальная прослойка передвигалась пешком не только по центральным проспектам. Поскольку не имела возможности передвигаться там на транспорте.
Также можете посмотреть старые фотки Томска. Я бы и по Миллионной без сапог не рисковал ходить.

Дима ,сапоги дело дорогое. По грязи-то и в лаптях неимущий народ шастал))

Неимущий в лаптях это на третьей? Угу, скорее всего из деревни. Городские хоть и простоволосые всёж в сапогах.

Это была "униформа" определенной социальной прослойки - картуз и сапоги. А простоволосыми не принято было ходить. Тут только на 3-й, где мужик милостыню просит - так полагалось. Да на фото , где картузы в воздух летят - выражение радости. А так-то считалось , что мужчинам ходить с непокрытой головой - себя не уважать, а женщинам - свою распущенность демонстрировать. Само слово "распущенность" от этого - косу распустила и на люди вышла, не полагалось тогда приличным барышням так себя вести.

растешь +

))

На последнем фото - жертва давки на Ходынском поле в честь коронации Николая II.
( wiki( Ходынское поле ранее неоднократно использовалось для народных гуляний. По его периметру были построены временные «театры», эстрады, балаганы, лавки, в том числе — 20 деревянных бараков для бесплатной раздачи 30 000 ведер пива и 10 000 ведер мёда и 150 ларьков для раздачи бесплатных сувениров, «царских гостинцев» — 400 000 подарочных кульков, в которых были:
памятная коронационная эмалированная кружка с вензелями Их Величеств, высота 102 мм,
полфунта колбасы (~200 г)[3],
Вяземский пряник с гербом в 1/3 фунта,
мешочек с 3/4 фунта сластей (6 золотников карамели, 12 золотников грецких орехов, 12 золотников простых орехов, 6 золотников кедровых орехов, 18 золотников александровских рожков, 6 золотников винных ягод, 3 золотника изюма, 9 золотников чернослива)[3],
бумажный мешок для сластей с изображениями Николая II и Александры Федоровны,
весь сувенир (кроме сайки) завязывался в яркий ситцевый платок, выполненный на Прохоровской мануфактуре, на котором были напечатаны с одной стороны вид Кремля и Москва-реки, с другой стороны — портреты императорской четы

Памятная кружка

Памятный ситцевый платок

Ходынская катастрофа — массовая давка, произошедшая ранним утром 18 (30) мая 1896 года на Ходынском поле на окраине Москвы в дни торжеств по случаю коронации 14 (26) мая императора Николая II, в которой погибли 1 379 человек и были покалечены более 900...
О случившемся доложили великому князю Сергею Александровичу и императору Николаю II. Место катастрофы было убрано и очищено от всех следов разыгравшейся драмы, программа празднования продолжалась. На Ходынском поле оркестр под управлением известного дирижёра В. И. Сафонова играл концерт, к 14 часам прибыл император Николай II, встреченный громовым «ура» и пением Народного гимна.
Празднества по случаю коронации продолжились вечером в Кремлёвском дворце, а затем балом на приёме у французского посла. Многие ожидали, что если бал не будет отменён, то, по крайней мере, состоится без государя. По словам Сергея Александровича, хотя Николаю II и советовали не приезжать на бал, царь высказался, что хотя Ходынская катастрофа — это величайшее несчастье, однако не должно омрачать праздника коронации. Николай II открыл бал с графиней Монтебелло (женой посланника), а Александра Фёдоровна танцевала с графом.

Запись в дневнике Николая II: «До сих пор все шло, слава Богу, как по маслу, а сегодня случился великий грех. Толпа, ночевавшая на Ходынском поле, в ожидании начала раздачи обеда и кружки*, наперла на постройки и тут произошла страшная давка, причем, ужасно прибавить, потоптано около 1300 человек!! Я об этом узнал в 10 1/2 ч. перед докладом Ванновского; отвратительное впечатление осталось от этого известия. В 12 1/2 завтракали и затем Аликс и я отправились на Ходынку на присутствование при этом печальном „народном празднике“. Собственно там ничего не было; смотрели из павильона на громадную толпу, окружавшую эстраду, на которой музыка все время играла гимн и „Славься“. Переехали к Петровскому, где у ворот приняли несколько депутаций и затем вошли во двор. Здесь был накрыт обед под четырьмя палатками для всех волостных старшин. Пришлось сказать им речь, а потом и собравшимся предводителям двор. Обойдя столы, уехали в Кремль. Обедали у Мама в 8 ч. Поехали на бал к Montebello** . Было очень красиво устроено, но жара стояла невыносимая. После ужина уехали в 2 ч.»

1379 человек погибло. Узнал в 10:30. Вечером поехал на бал (до 2 ночи).
«Николай Кровавый» - это отсюда.
Сейчас по ТВ фильм про Ельцина. Значительная часть фильма - про дом Ипатьева, где была растреляна семья бывшего императора(всего около 10 человек) . Дом снес Ельцин, на этом месте сейчас Храм на крови. В память жертв Ходынки также был построен Храм на крови.

Вяземский пряник с гербом

Памятный ситцевый платок (обратная сторона)

Nicholas II ceremonially drinking a cup of vodka before the military parade on the Khodynka field.
(http://riowang.blogspot.ru/2010/05/last-coronation.html)

Видео мая 1896 года (видео!) - Тверская улица Москвы.
См. http://youtu.be/VEtyCvpKnBc

Василий Краснов("Рассказ не до смерти растоптанного")
...На рассвете наступило жуткое, тягостное затишье. Все примолкли и словно досадовали, что пришли сюда и забыли — зачем. И хотелось и нельзя было спать... Глубоко взбаламученное людское море глухо и порывисто вздрагивало, движение не прекращалось... Края всё росли и ширились, — люди прибывали, и прибывали толчки. Они доходили и до середины, и толпа колыхалась глубоко и мерно.
Так зарождалось в толпе озлобленное настроение каждого в отдельности и всех вообще...
Теснота становилась ужасной под этим спертым колпаком. Словно ища выхода из-под него, люди нетерпеливо волновались, двигались, одолеваемые удушливой испариной... Становилось так тяжко, что смерть казалась близкой и совсем не страшной...
И мне хотелось уйти, и я толкал соседей, а они толкали меня. И все мы были пленниками друг друга... Еще до солнца я пробрался вперед сколько было можно, поближе к будкам, пока терся в плотную, непроницаемую стену из человеческих спин. Это было саженей за двадцать-тридцать до какого-то ряда будок. Становилось все душнее и душнее. Воздух был неподвижен и невыносимо тяжел, полный зловонных испарений...
Всеми начинало овладевать отчаяние — тупое и жестокое. Каждый чувствовал себя в ловушке, из которой не видел выхода.
Было мучительно и нудно это непрерывное движение. Всё время приходилось шевелить ногами, чтобы не быть смятым и сбитым.
В начале суматохи недалеко от меня, у будок, виднелись казаки и солдаты, конные и пешие. Кой-где им еще удавалось проникать в толщу толпы и уносить вон мертвых и задыхающихся. А потом это стало уже невозможным, и толпа просто выдавила солдат вон, по ту сторону будок. Живые выдавливались толпою от себя кверху, а мертвые — вниз.
И люди ходили по людям, смешивали их с землей, до неузнаваемости уродовали сапогами их лица... И я ходил по упавшим, добивая их вместе со всеми невольно. Вот чувствуешь, что под тобой человек, что ты стоишь на его ноге, на груди, весь дрожишь на месте, а податься некуда. Сами собой поджимаются ноги... Но плечи и грудь твоя крепко зажаты соседями, — хочешь, не хочешь — шевели ногами, поспевай и ходи в этом дьявольском хороводе со всеми
Перед самой развязкой толпа как бы чутьем разделилась на две неравные по силе стороны. Одна — меньшая, осененная уже безумием своей гибели, отчаянно рвалась кверху и назад и долго боролась с изумительной стойкостью и силой. Она стояла впереди широким фронтом вдоль ряда будок и, прижатая к этим будкам, видела свою неминучую гибель; видела, что своими телами должна будет стереть и снести их с своего пути — или же будет истерта в порошок другой толпой, несметной, ничего не видевшей и ломившейся издали со страшною силою...
Меньшая, близкая к гибели часть толпы вопила смертельно и молила бульшую «не напирать»... А та всё лезла и лезла и сжимала ее в смертельной тесноте.
И смерть и ад со всех сторон!
Ни понять, ни разобрать ничего нельзя было... Кричали, дрались, ругались, дико визжали и, кажется, грызлись между собою все. Матери молились, причитали и плакали о детях, пущенных кверху по головам, обнимались в клубок с мужьями и братьями.
Помню, я упирался глазами то в будки, то в промежутки между ними и видел поле гулянья, сараи с бочками, карусели, столбы с призами вверху. Там ждали нас коварные самовары да гармоники, шелковые рубахи и плисовые шаровары — они колыхались на недоступной высоте.
На будках уже не было испуганных и смятых детей, а были любопытные. И прибавлялись любопытные по ту сторону будок. В будках стояли артельщики, назначенные раздавать гостинцы. И они, верно, сидели тут также с ночи и сторожили свое недоброе добро.
Мне показалось, что с той стороны кое-кто из чистой публики — вероятно, за плату — стали разбирать кружки. Вверху мелькнул узелок — быть может для того, чтобы задобрить стоявших у будок по эту сторону. Это были искры, брошенные в кучи пороха, вызов смерти! Страшный взрыв вот-вот громыхнет...
С чего началось? Вдруг словно молния возбуждения прошла по толпе, она неистово зашевелилась, склеилась в одном порыве, загалдела.
Мелькнуло несколько узелков и пронеслось роковое слово: «Дают!..» Его подхватили и стоявшие возле меня. Сзади, из глубины, бешено полезли вперед. Заорали с остервенением:
— Дают! дают! не зевай, наши!
— Ур-рр-а-а!!! Дают! Дают!
— А-а-а... О-о-о... — Дикий сплошной крик и гул.
Видимо, из чувства самозащиты артельщики сами начали раздачу кружек и узелков на обе стороны сразу. Предоставленные самим себе, забытые теми, кто их посадил сюда, плененные толпою с обеих сторон, они, опасаясь за свою участь, стали кидать кружки во все стороны. Что тут творилось — и рассказать невозможно...
Когда артельщики начали раздачу и пронеслось над толпою «ура», — многотысячная толпа, спокойно гулявшая на застроенном поле гулянья, так же стремительно бросилась к будкам с той стороны за узелками. И по ту сторону будок началось то же самое, что несколько часов уже происходило у нас... Только в меньшем размере и на ровном месте.
Для нас же рвущиеся за узелками с той стороны являлись новым препятствием, — пробкой, закупоривающей выход. Не будь этого встречного напора с той стороны, груды мертвых тел на нашей стороне не были бы так высоки... У проходов будок боролись два течения, две толпы. Каждая устилала свой путь наступления трупами. Повторилось и то, что было еще до раздачи по одну сторону только до солнца, когда из глубины толпа напирала к будкам, не видя и не зная, что там делалось. И чистая, покойно гулявшая публика устремилась к проходам, напирала, загораживая нам выход, не видя, из какого ада мы лезли вон, устраивала отпор нашему напору.
Я был совсем уже около будок, по-прежнему зажатый, как в тисках, плечами соседей. В ушах стоял звон от неистового, оглушающего гама. Мною овладело какое-то предсмертное равнодушие ко всему окружающему: даже мысленно было лень перекреститься за себя, помянуть в молитве мать — в последний раз. Всё равно, что будет, только бы скорее кончалось...
Как ни страшен был напор, не скоро еще внесло им меня в воронку между будками, а всё относило несколько влево. Только приглядишься к «своей будке», ан — смотришь — опять несет к другой, рядом. Стоял такой ужасный крик высокими нотами ненависти, отчаяния и плача, что в ушах он отдавался бесконечным пронзительным свистом, от которого ползали мурашки по спине и темнело в глазах...
Словно стоишь у раскрытого зева вулкана или над адом и слышишь в отдушину адские звуки.
Но вот и я у входа в воронку. Кажется, уж близка и смерть. Прижатые к стенкам люди валились скошенным сеном. Вот они упираются сперва обеими руками в стену будки, неловко раскорячившись. Уже лежали мертвые и торчали руками кверху опрокинутые у самой стенки, — первые стукнувшиеся об нее. За ними, упираясь в стенку руками, стояли и ждали своей участи следующие жертвы. Слышно было, как хрустят кости и ломаются руки, хлюпают внутренности и кровь. А у стенки поворачиваются напором с боку на бок люди, хрустят или отрываются одна за другой руки, судорожно уцепившиеся за стенку, и кувыркаются вверх ногами живые еще, и трутся, и колотятся об стенку мертвые, припертые напором в узилище, стоймя к ней... Воронка, как пасть, давилась жертвами и медленно их пережевывала. Движение замедлялось, и из треугольника не выходили, а кувырком вылетали, как пыжи из дула... Толпа на миг замирала над поверженными на землю. Она то и дело вздувалась небольшими бугорками, пока вмятые не подминались вплотную к земле. А потом эти бугорки опять всасывались в себя толпою, оседали здесь, чтобы вздуться тяжко осесть там и сям рядом... Трещали кости, скрипели зубы в предсмертном содрогании тел; ломались бараки; окровавленными руками отдирались доски людьми, стоявшими на плечах других, и люди ныряли в бараки, словно в купальне — в воду.
Опомнился я весь в крови, по ту сторону, невдалеке от будок, на лужайке. Донесенный на плечах до самого горлышка воронки-барьера, я, вероятно, упал под ноги по ту сторону, как только разошлись люди, державшие меня между плеч, и меня оттащили дальше. Но по мне успели пройтись каблуками, и на левой скуле отпечатались два каблука с гвоздями, в виде упавшей горизонтально цифры 3.
Я оглянулся назад, к будкам. Всё пространство от меня до будок было усеяно павшими, мертвыми или не очнувшимися от обморока. Некоторые лежали, вытянувшись, как покойники дома — на своих столах, под образами. И были, по-видимому, мертвы. У многих из них лежали под головами только что добытые узелки с гостинцами. Другие держали их на груди в скрещенных руках... Среди общей сумятицы невольно останавливали всех и настраивали по-своему эти чинные и строгие покойники.
Вдали у бочек с пивом и медом копошилось много народу. Бочки трещали и разламывались, бочки скидывались, огромные пирамиды их распадались. Тут же на лугу разбивали им дно, чтобы черпать и пить скорее кружкой. Бочки подвозились на платформах, по рельсовой ветке, прямо на гулянье. Пили картузами.
А перед сараями стояли узенькие корытца, над ними трубочки с кранами, через которые должно было чинно наливаться из бочек пиво и мед и церемонно выпиваться из кружек. Кажется, всё было заботливо предусмотрено, — а всё пошло и здесь по-другому, как и у будок. Ломали перила у сараев, чтобы было чем разбить дно бочек.
Я чувствовал ужасную слабость и тяжесть и не решался дойти до сараев. Близко около меня, рядом, сидел на лужайке грузный татарин. Из-под его тюбетейки на лоб струились ручейки пота, и весь он был — как из бани — красный и мокрый... У его ног лежал узелок с гостинцами, и он ел пряник и пирожок, кусая их по очереди, запивая из кружки медом...
Я попросил его дать мне попить, он подал меду из своей кружки. У него уцелела даже цепочка часов. Спрашиваю, сколько времени.
— Двенадцать часов.
На мои жалобы, что вот, мол, меня смяли, а я ничего не получил, татарин пошел и вскоре принес мне узелок гостинцев и кружку из будки.