Каждый из нас во что-нибудь верит. Мы верим, что армия Наполеона была разгромлена союзными войсками под Ватерлоо в 1815 г.; что Волга впадает в Каспийское море; что атом состоит из протонов, нейтронов и электронов. Пожалуй, не многие из нас видели все это собственными глазами, но уверены мы в этом настолько, что готовы вступить в острую дискуссию с любым, кто осмелится подвергнуть эти факты сомнению. А уверенность в невидимом и есть вера.
Конечно же, наша вера чаще всего не возникает сама по себе. Мы что-то где-то услышали, что-то где-то прочли, а потом еще, наверное, и подумали - стоит этому верить или нет? Насколько достоверен источник предложенной нам информации? Одна степень доверия у нас к тому, что пишется в научных журналах, другая - к газетным новостям (хотя, конечно же, в заблуждение могут ввести и те и другие); одна - к тому, что нам расскажут на рынке, другая - к тому, что мы слышим по телевизору. Жизнь приучила нас держать ухо востро, и не хвататься с детской наивностью за каждое услышанное известие. Мы не хотим верить слепо.

Однако нередко люди верят во что-нибудь без какого-либо на то основания. Просто так хочется. Такая необоснованная вера называется суеверие. Из всех человеческих мнений и суждений суеверия обладают необыкновенной живучестью. Нам вовсе не интересно - соответствуют они действительности или нет. Суевер не требует от ученых выяснения того, каким образом, например, постукивание по дереву оберегает его от сглаза. Он знает, что это так, и, пожалуйста, не морочьте ему голову своими фактами. Вот тут-то и таится опасность. Идя на поводу у суеверий, человек все больше и больше уходит от реальности, впадая в более и более глубокое заблуждение. И хотя наш мир все интенсивнее требует от нас уважения чужих заблуждений, обещая в ответ уважение наших заблуждений, при нынешнем уровне техники и информации суеверия могут обойтись нам весьма дорого. Вспомните, чего стоили нам суеверия превосходства арийской расы или преимущественной роли классовой борьбы в развитии человечества. Так что это очень важно - отличать веру от суеверия; смотреть, соответствуют ли наши верования реальным фактам, или являются чьими-либо (в частном случае - нашими собственными) измышлениями.

С фактами из области географии проще всего. Если в чем-то сомневаешься, можно просто поехать на место и лично удостовериться. Конечно, мало кто так и поступает, но сама возможность личной проверки - штука весьма убедительная. К тому же наша Земля не такая уж и большая, множество людей колесит по ней во все стороны, и их опыт подтверждает, что, например, Северная Америка действительно находится несколько севернее Южной. Если же кто-либо из путешественников впадет в заблуждение и объявит об открытии какой-либо Земли Санникова к северу или Индии к западу от Европы, его всегда найдется кому поправить.

В области естественных наук дело обстоит несколько сложнее - здесь гораздо больше фактов, которые мы с вами проверить не в состоянии, и нам все больше приходится доверять мнению специалистов. Тем не менее, естественные науки чаще всего имеют дело с явлениями, во-первых, - реально наблюдаемыми (непосредственно или с помощью приборов), во-вторых - повторяемыми. Так что если опыт, произведенный в одной лаборатории мира, не удается повторить в других лабораториях, обычно не спешат объявить наблюдаемое в нем явление научным фактом.

Еще сложнее ситуация с фактами историческими. Все они, как правило, произошли в далеком прошлом и лишь однажды. Единственным подтверждением такого факта является текст исторического документа, и проверять приходится скорее не достоверность самого факта, а достоверность текстов, его описывающих. Так, историку приходится выяснять: был ли автор документа очевидцем описываемых событий или хотя бы - современником очевидцев, которые могли бы поправить его в случае неправоты; или же он узнал о событиях из устных преданий многовековой давности? Кем был описывающий события человек - склонен ли он к легковерию или к тщательному анализу фактов? Хорошо ли сохранились его записи: сколько списков дошло до нас (книгопечатание - сравнительно недавнее изобретение, и документы могли сохраниться, лишь если кто-нибудь брался их переписать); насколько далеко эти списки отстоят во времени от оригинала; насколько велики разночтения между этими списками?

Пожалуй, для многих окажется неожиданностью, что из числа всех античных исторических текстов рекордной достоверностью обладают жизнеописания плотника из Назарета по имени Иисус, называемые Радостное известие или, по-гречески - Евангелие. До нас дошло более 25000 списков этих трудов, отличающихся друг от друга лишь на уровне не влияющих на содержание описок и грамматических ошибок писцов. Евангелисты Матфей и Иоанн сами являлись непосредственными очевидцами и участниками описываемых событий (причем, первый по профессии был налоговым инспектором, что не могло не сказаться на скрупулезности составленного им описания); Марк был секретарем очевидца и даже, возможно, писал под его диктовку; Евангелие Луки (врача по специальности) - результат тщательного анализа на основании опроса очевидцев и сопоставления их показаний. Самый ранний дошедший до нас список был сделан всего через 25 лет после появления оригинала. Мы можем воссоздать практически полный текст евангелий лишь на основе цитат из них в литературе II - III веков. Достоверность описываемых событий подтверждается сведениями, которые мы можем найти у древнеримских историков - Тацита, Плиния Младшего, Светония (кстати, до нас дошло лишь 20, 7 и 8 неполных списков работ самих этих историков, отстоящих от оригинала по времени написания на 1000, 750 и 800 лет соответственно).

И все-таки, среди того, во что мы верим остается довольно значительная часть, не поддающаяся проверке каким-либо из описанных способов. К ней в первую очередь относится круг вопросов, связанных с понятием "происхождение":

Откуда взялся мир?
Как возникла жизнь?
Как появился человек?

Действительно, ни мы с вами, ни ученые-специалисты не в состоянии отправиться куда-либо и пронаблюдать это. События эти произошли лишь однажды, и никто из людей не был их очевидцем - в этом на удивление сходятся мнения как богословов, так и атеистов. Однако это, пожалуй, самые важные для нас вопросы: не зная откуда? и как?, вряд ли можно понять зачем? - то, куда нам нужно идти, определяется тем, откуда мы пришли. Лишь пара вопросов: "Существовал мир вечно или возник из небытия?", "Появился человек в результате случайности или целесообразности?", - определит все наши дальнейшие рассуждения по вопросам и истории, и естественных наук, да и, пожалуй, - географии. Однако сами эти вопросы не принадлежат указанным областям знания.
Вопросы происхождения - вопросы чисто религиозные. Мы верим, что было так и не иначе, и на основании этого строим свое мировоззрение. Но обоснованна ли наша вера? Не впали ли мы в суеверие? Не уводит ли оно нас с нашего истинного пути?

Пожалуй, стоит остановиться и разобраться. А то еще попадем куда-нибудь не туда.

Когда я беру слово, оно означает то, что я хочу - не больше и не меньше

Это - довольно старая история. В Эдемском саду искуситель задал Еве лишь только один вопрос: "Подлинно ли сказал Бог?"... Брошенное зерно сомнения произвело плоды, в значительной степени изменившие нас самих, да и весь наш мир. Человек отказался от единственно возможного основания подлинной веры - Слова Того, Кто являлся Очевидцем происхождения нашего мира, ибо Сам этот мир создал, - и стал самостоятельно искать ответы на жизненно важные вопросы, порождая новые и новые суеверия.

Одним из таких суеверий стал тотемизм - вера в происхождение от животного предка. У каждого племени (а тотемизм изначально существовал лишь на уровне не знающих грамоты племен) был свой почитаемый животный предок - тотем: собака, медведь, кенгуру, обезьяна, и т.п.

Вера в тотем вполне объяснима психологически: кому захочется признавать свою собственную природу падшей и греховной? Гораздо приятнее верить в развитие: вон, свинья свиньей, а и сама богом стала, и нам, людям, жизнь дала. Так и мы, если будем вести себя соответствующим образом, разовьемся во что-нибудь еще круче. Во что именно, и как это соответствующим образом, было не совсем понятно, и потому стихийно развивались стиль жизни и обрядовые формы, имеющие целью не разозлить, а, если возможно, то и задобрить тотемное животное. Категорически запрещалось на него охотиться или есть его мясо, рекомендовалось прославлять его ритуалами и задабривать жертвоприношениями, порой - даже человеческими (чего только не сделаешь для любимого пращура!).

В цивилизованных обществах, где, благодаря наличию письменности, существовала возможность накопления знаний, эта идея долго не могла привиться. К примеру, Аристотель как-то предположил, что человек произошел от рыбы, но уж слишком это выглядело надуманно - во-первых, никто не сомневался, что такое умозаключение родилось отнюдь не в результате непосредственного наблюдения превращения рыбы в человека, а во-вторых, уж очень очевидна была разница между человеком и прочими одушевленными существами.

Тем не менее, обратная сторона тотемизма - вера в естественный прогресс - продолжала соблазнять умы, и к концу XVIII века утвердилась настолько прочно, что многие стали отказываться от своих прошлых убеждений и без какого бы то ни было тому основания склоняться к вере в животное происхождение человека. В соответствии с изменениями, произошедшими в человеческом обществе (формирование на основе христианского мировоззрения единой глобальной культуры и порождение ею научно-технического прогресса) речь уже велась не об отдельном племени, а обо всем человечестве; самой же идее было найдено весьма удачное наукоподобное название эволюция. Термин этот оказался особенно хорош тем, что имел еще и другое, в те времена основное значение - последовательная цепь любых изменений во времени. Это позволяло в ходе дискуссии в случае необходимости незаметно подменять одно понятие другим: "Как, вы не верите в эволюцию? Но ведь это же - очевидный факт, который мы можем наблюдать повсюду! Вон, даже звезды эволюционируют: голубые звезды, сгорая, превращаются в красные гиганты; те, остывая, становятся белыми карликами, которые взрываются сверхновыми, и т.д.". Что именно значит это "и т.д." не совсем ясно, ибо дальше уже - область сплошных гипотез. Но главное здесь в другом: неискушенный собеседник уже одурачен, ибо приведенная последовательность ничего общего с эволюцией в смысле развития и усложнения не имеет; это - типичный пример деградации, распада, разложения, умирания. Эдак каждый из нас эволюционирует из ребенка во взрослого; затем, кому удастся, - в старика; и, как это не печально, и т.д. Но какое это имеет отношение к развитию жизни или происхождению человека?

Образованный мир не так-то легко было убедить в истинности подобных идей. Наивное объяснение возникновения жирафа путем вытягивания шеи на протяжении многих поколений, предложенное первым пророком нео-тотемизма Ламарком, вызвало бурный восторг в среде писателей и художников-сатириков, тут же предложивших множество альтернативных эволюционных вариантов удлинения ног у потомственных почтальонов или рук - у рыбаков. Новая вера требовала новой идеологии. Идея чудесного превращения одного вида животных в другой не могла быть воспринята без соответствующего магического заклинания. И заклинание было найдено - звучное, суровое и таинственное: "выживание наиболее приспособленного".

Выживание наиболее приспособленного

В непогрешимости этого утверждения вы можете быть так же уверены, как мудрая мать, приказывающая горничной: "Мэри, будьте добры, поднимитесь в детскую, посмотрите, что делает ребенок и скажите ему, чтобы он этого не делал". Похоже, лингвисты незаслуженно обошли вниманием это высказывание. Оно действительно достойно восхищения! При весьма солидном звучании оно, с одной стороны, не несет абсолютно никакой информации, с другой стороны - совершенно самодостаточно. Те или иные утверждения могут либо соответствовать реальности, либо - не соответствовать; это же просто не нуждается в реальности. Оно имеет замкнутую структуру и одно понятие в нем определяется из другого. Его невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть.

Кто выживает? Тот, кто наиболее приспособлен. Кто же наиболее приспособлен? Да тот, кто выживает! Железная логика. Кстати, в логике для подобных высказываний есть даже специальный термин - "тавтология" (от греческого tauto - то же самое и logos - слово). Однако любые аналоги - погружаемость наиболее потопляемого, цветистость наиболее раскрашенного и т.п. - лишь жалкие подобия этого гениального порождения человеческого разума.

Любой школьник сейчас знает, что автором этого шедевра является Чарльз Роберт Дарвин. Хотя некоторые критики утверждают, что Дарвин не был особо грамотен в сфере своих основных исследований, это не совсем верно - как и подобает отцу-основателю нового вероучения, Дарвин получил фундаментальное религиозное образование в Колледже Церкви Христовой Кембриджского университета, куда поступил после неудавшейся двухгодичной попытки изучения медицины в университете Эдинбурга.

Дарвин получил степень бакалавра в 1831 г., однако особого желания подвизаться на ниве служения страждущим и погибающим не имел. Он уже твердо верил в прогресс, и хотя волшебная фраза еще не была им сформулирована, будущий корифей ощущал себя достаточно наиболее приспособленным, чтобы вплотную заняться своим собственным выживанием (Чарльз унаследовал от своего отца состояние, достаточное, чтобы никогда не заботиться о пропитании). Он решает круто изменить свою жизнь и в том же году, в возрасте 22-х лет, не имея какой-либо подготовки в сфере естествознания, отправляется в пятилетний вояж на исследовательском корабле "Бигль" в должности внештатного (т.е. неоплачиваемого, но и никому не подотчетного) натуралиста.

Хотя путешествие "Бигля" было кругосветным, наиболее известным событием стало посещение незадолго до этого аннексированных Эквадором и практически еще не заселенных Галапагосских островов. Именно там Дарвин наблюдал своих знаменитых вьюрков. На довольно молодых в геологическом плане вулканических Галапагосах сформировались очень разнообразные природные условия, в результате чего из всех изначально возможных вариаций исходного вида вьюрков в одних местах, где пищу можно было добывать лишь под дерном, выжили вьюрки с массивным клювом; там же, где пища существовала в щелях деревьев, большинство птиц имело длинный клюв - и подобных различий было множество. Вот уж поистине классический пример: разные условия жизни настолько изменили внешний облик птиц, что они с трудом походили друг на друга. Однако все они остались всего лишь вьюрками. Молодой же возраст островов являлся прекрасным свидетельством, что тут имеет место лишь отсев неблагоприятных признаков, исходно заложенных в разнообразии вида - уж слишком мало времени прошло для возможности развития какого-либо нового признака. Но Дарвин самозабвенно верил в прогресс, и столь незначительные несоответствия его не волновали. Это была находка всей его жизни. Вскоре естественный отбор был провозглашен им движущим фактором образования не только подвидов, но и далее - почему бы и нет? - видов, родов, семейств, классов, царств. Главным же выводом, вытекавшим из всего этого было именно то, чего давно уже с восторгом предвкушения ждала просвещенная публика: все возникло само по себе. Творение не имеет нужды в Творце.

- Кого ты там видишь?
- Никого.
- Мне бы такое зрение! Увидеть Никого! Да еще на таком расстоянии!

Не вызывало сомнений, что о научности этого заявления говорить не приходится, и подтвердить его так же невозможно, как и опровергнуть. Сам Дарвин прекрасно понимал это. Более двадцати лет он не решался обнародовать свои идеи. "Будущая книга весьма разочарует вас, - писал он своему другу за год до публикации "Происхождения", - уж очень она гипотетична". В предисловии к первому изданию он честно признавал: "Я уверен, что в этой книге вряд ли найдется хоть один пункт, к которому нельзя подобрать факты, которые приводили бы к прямо противоположным выводам, чем те, к которым пришел я". Тем не менее, шила в мешке не утаишь, и 24 ноября 1859 г. книга "О происхождении видов путем естественного отбора, или сохранение благоприятствуемых пород в борьбе за жизнь" вышла в свет.

Шквал научной критики обрушился на произведение натуралиста-любителя, уже семнадцать лет жившего тихой семейной жизнью в своем загородном имении в Дауне, Кент. Критики указывали на полную безосновательность выводов автора. Несмотря на огромное количество собранного фактического материала об как искусственном, так и естественном отборе благоприятных признаков, исходно заложенных в биологическом виде, в книге не было сделано ни одного серьезного научного заключения лишь об одном - собственно о происхождении видов. Центральное место в книге занимали главы "Трудности, встречаемые теорией", "Возражения против теории" и "О неполноте летописи окаменелостей", как обсуждавшие факт отсутствия убедительных свидетельств в пользу предлагаемой теории, так и содержащие пространные рассуждения о том, как же собственно эти факты отсутствуют, и почему они отсутствуют именно таким, а не каким-либо другим образом. Дарвин снова замкнулся в деревне и на вопросы критиков не отвечал, хотя в предисловии к третьему изданию вынужден был признать, что на обсуждение вынесена всего лишь гипотеза, отнюдь не доказанная, но уже достаточно скомпрометированная некоторыми ее сторонниками.

Но кому в действительности интересны частности анализа той или иной идеи кабинетными писаками из университетских лабораторий? На полке книжного магазина наконец-то появился товар, столь давно ожидаемый стосковавшейся по животному предку и готовой к дальнейшему происхождению публикой. И если мы не будем брать в расчет вышеупомянутых мелочей, эффект появления этой книги можно было бы определить лишь одним словом: "Триумф"! Все 1250 экземпляров были распроданы всего за один день! В течение двух месяцев было напечатано 3000 экземпляров второго издания, которое также разошлось с невероятной быстротой. Вряд ли кто-либо сейчас возьмется определить, сколько всего изданий выдержало это произведение. Еще при жизни автора оно вышло на второе место после Библии по интенсивности появления переводов на другие языки. К закату своей жизни корифей научного тотемизма почивал на лаврах своей всемирной славы. В автобиографии, симптоматично озаглавленной "Воспоминания о развитии моего ума и характера", он наконец-то смог открыто объявить о главном источнике своего вдохновения: "Вряд ли я в состоянии понять, каким образом кто бы то ни было мог желать, чтобы христианское учение оказалось истинным. Это учение отвратительно".

Разве это чепуха? Слыхала я такую чепуху, рядом с которой эта разумна, как толковый словарь!

В самой книге "Происхождение видов" Дарвин не стал касаться наиболее животрепещущей темы - происхождения человека. Он лишь намекнул, что благодаря этой работе будет пролит свет на происхождение человека и его историю. Лишь спустя 12 лет ("...когда я увидел, что многие натуралисты полностью приняли учение об эволюции видов...") он решился опубликовать недостающую главу отдельной книгой. Однако уже из первой книги было ясно, к чему клонит старик, и идея широко дискутировалась повсюду - от пивных до академических аудиторий.

Новая идея была хороша во всех отношениях, за исключением одной лишь малости - не существовало ни одного свидетельства в ее поддержку. Науке были известны люди - как живые, так и ископаемые; науке были известны обезьяны - как живые, так и ископаемые. Но ни одной промежуточной формы между человеком и обезьяной - ни живой, ни ископаемой, ни настоящей, ни воображаемой - не существовало. Но так ли это важно? Мы-то знаем, что так оно и было. И если доказательств действительно нет, что мешает нам напрячь наше воображение и представить, какими бы эти доказательства были, если бы они существовали.

Наибольшей степени напряжения воображения удалось достичь в Германии, где только что избранный на должность профессора университета Иены молодой зоолог Эрнст Генрих Филипп Август Геккель создает портретную галерею предков человека. При этом восторженные потомки узнали не только как выглядела их древняя родня, но и как она называлась. Главные герои этой истории носили имена питекантроп (обезьяночеловек) и эоантроп (ранний человек или человек зари).

К сожалению, изображением последнего мы не располагаем, поскольку эоантроп был запечатлен верхом на эогипусе (ранней лошади), в связи с чем был поднят на смех даже соратниками по происхождению, поскольку по их представлениям эогипус должен был существовать на несколько миллионов лет раньше человеческих предков, а потому Геккель счел за благо больше не публиковать этой картинки. Питекантроп же начал свое триумфальное шествие по страницам книг и журналов, причем не один, а вместе со своим семейством: женой и младенцем - именно так изобразили его Геккель и помогавший ему профессиональный художник Гебриел Макс. Подпись под картинкой гласила: "Pithecanthropus alalus", что означало "обезьяночеловек неговорящий" (Геккель считал, что именно речь отличает человека от обезьян). Если бы не противоестественное положение большого пальца на ногах спутницы жизни главного героя, картину вполне можно было отнести к бытовым сценам пост-дарвиновского общества "Опять напился". Впрочем, современники Геккеля неоднократно отмечали, что это должен был быть самый счастливый брак, ибо жена никогда не могла высказать главе семьи свою собственную, альтернативную, точку зрения на происходящее.

Естествоиспытателя интересовала родословная не только человека, но и всего живого мира. Дабы заткнуть явно зиявшую в трудах Дарвина дыру между живым и неживым миром, Геккель создает целую повесть в картинках о личной и общественной жизни никогда не существовавшего и никем не виданного монерона (он же - "Protomyxa aurantica", он же - "Protamoeba primitivia", звучит весьма наукообразно, не так ли?) - ожившего сгустка протоплазмы. Но придумывание новых существ не было пределом творческих возможностей Геккеля, и он пошел дальше, став сочинять новые законы природы.

Основной изобретенный Геккелем закон был назван им "биогенетический закон", или закон эмбриональной рекапитуляции, гласивший, что онтогенез является рекапитуляцией филогенеза. На человеческом языке это должно было означать, что каждый организм за период эмбрионального развития повторяет все стадии, которые его вид должен был пройти в ходе эволюционного развития. Под каждым организмом в первую очередь понимался организм человеческий, и таким образом утверждалось, что каждый новый человек - как некогда все живое - начинает свое существование с одной-единственной плавающей в жидкой среде клетки (почему-то пропуская стадию пресловутого монерона), затем становится беспозвоночным существом, затем - рыбкой, затем - собачкой (Геккелю удалось раздобыть картинку эмбриона именно собаки), и лишь потом - человека. Дарвин сразу же объявил биогенетический закон главным (поскольку - единственным) доказательством(!) своей теории.

Геккель никогда в жизни не занимался эмбриологией, но при первом же взгляде довольно легко обнаружил на изображении человеческого эмбриона как рыбьи жабры, так и собачий хвост, причем - одновременно. При втором взгляде все оказалось не столь очевидным, а человеческий и собачий эмбрионы обнаруживали больше различий, чем сходств. Но тут опять пришли на выручку художественные способности естествоиспытателя. Отбросив не устраивавшие его картинки из научных монографий, он тут же нарисовал свои собственные, каковыми и снабдил вышедшую в 1868 году книгу "Естественная история творения".

В среде специалистов публикация этой книги вызвала шквал хохота и бурю возмущения. Геккелю, как жителю Иены (родины наиболее точных оптических приборов) предлагалось компенсировать проблемы со зрением при помощи изделий, выпускаемых в его родном городе, дабы убедиться, что никакого хвоста у человеческого эмбриона нет - его позвоночник на всех стадиях развития имеет ровно тридцать три позвонка, он лишь несколько выдается назад на ранних стадиях из-за отличающейся скорости роста. Голова у эмбриона тоже непропорционально велика, но это не повод утверждать, что он проходит стадию слона. Так же и кожные складки шейно-челюстной области эмбриона не имеют ничего общего с жаберными щелями. Сама мысль, что эмбрион получает кислород при помощи жабр из околоплодной жидкости, могла быть только совместным порождением безудержной фантазии и полной безграмотности. Человеческий эмбрион, начиная с самой первой клетки, является именно человеческим организмом, быстро и целенаправленно развивающимся в соответствии с заложенной в него программой.

Ряд ученых впрямую обвинил Геккеля в подлоге иллюстраций, и "законодатель" был вынужден официально признаться, что несколько подретушировал картинки, потому что "все так делают" (при сравнении геккелевских рисунков с исходными изображениями масштабы ретуши видны невооруженным глазом). Ученый совет университета Иены официально признал идею Геккеля несостоятельной, а самого автора виновным в научном мошенничестве, и тот был вынужден уйти в отставку.

По ходу дела Геккель изобрел еще один закон - закон педоморфоза, гласивший, что взрослый представитель вида несет черты детеныша своего эволюционного предка, так что ребенок питекантропа должен был иметь такое же строение скелета и черепа, что современный взрослый человек. Идея по большому счету даже не обсуждалась. Председатель антропологического общества, основатель патологической анатомии Рудольф Вирхов, читавший Геккелю лекции в университете, публично признался, что никогда не питал иллюзий по поводу умственных способностей своего ученика, получившего к тому времени прозвище Der Ketzer von Jena (Слепень из Иены).

На этом научная карьера Геккеля кончилась, и остаток своей жизни человек, явивший миру питекантропа, посвятил чтению популярных лекций в арендуемых залах рабочих районов, чем готовил почву для превращения социал-дарвинизма в национальную политику Германии. Свои лекции Геккель любил обильно сдабривать иллюстративным материалом типа скелетов, эмбрионов и проч., благодаря чему они были широко известны под названием "Страсти по Дарвину".

Впрочем, один закон этого мира Геккель действительно открыл - наиболее бредовые идеи обладают наибольшей живучестью. Хотя уже прошло сто лет с тех пор, как теория рекапитуляции признана научной ложью, портреты Геккелевских эмбриончиков продолжают кочевать из одного школьного учебника в другой, иногда даже попадая на обложки. Действительно, кому какое дело до того, что думают по этому поводу специалисты. Мы-то знаем...

И притом Балабон - говорим не в упрек -
Полагал, и уверен был даже,
Что раз надо, к примеру, ему на восток,
То и ветру, конечно, туда же.

Итак, камердинер торжественно и громогласно объявил: "Дамы и господа, - его превосходительство Питекантроп!". Публика почтительно отступила назад. Те, кто стоял подальше, приподнялись на носках, чтобы лучше видеть. Все, затаив дыхание, замерли в ожидании. А долгожданный обезьянообразный предок и не собирался показываться. Время шло, годы сменялись годами. Гробовая тишина перешла в гомон удивления, кое-где - возмущения. В задних рядах все чаще звучали нотки иронии и сарказма, за которыми, как правило, раздавался взрыв совершенно беспардонного смеха. И даже среди главных действующих лиц этого представления далеко не у всех хватало артистизма, чтобы продолжать держать столь затянувшуюся паузу. Спасти положение могла только смелая импровизация, но мог ли кто-нибудь из корифеев решится на такое? - уж больно попахивало скандалом. Вот тут-то, в наиболее критический момент, на сцене появился наслушавшийся геккелевских лекций 29-летний голландский врач Эжен Дюбуа.

Дюбуа объявил коллегам, что оставляет работу в университете и намерен вместе со своей недавней ученицей, а ныне - молодой женой Анной отправиться в восточные колонии, дабы найти скрывающегося там питекантропа. Горячий энтузиазм Дюбуа был встречен полным непониманием. Особенно трудно было растолковать скептикам, во-первых, почему нужно ехать именно на край света в Индонезию, куда, даже в случае удачи экспедиции, не доберется ни один палеонтолог, способный подтвердить истинность находки, да и что, собственно, там было делать нашему предку; во-вторых, почему необходимо ехать именно сейчас, когда у жены вот-вот подходит срок рожать своего первого ребенка. Так или иначе, пылкие заверения типа "Я там найду его!" не производили впечатления на государственных чиновников. После долгих месяцев безуспешных попыток получить финансирование экспедиции, Дюбуа вербуется на должность хирурга колониальных войск и, без малого два месяца проболтавшись в тесной каюте парохода "Принцесса Амалия" вместе с женой и дочкой, родившейся незадолго до отплытия, высаживается на Суматре.

Голландская военная администрация Малайского архипелага, скучая вдали от родины, заинтересовались идеями Дюбуа гораздо больше своих континентальных коллег. В распоряжение исследователя было придано два горных инженера с полусотней солдат, и, не обременяя себя работой в госпитале, Дюбуа старательно, но безрезультатно обследовал окрестные пещеры. Вскоре ему сообщили, что на острове Ява найден ископаемый человеческий череп. Дюбуа незамедлительно отправился туда, обследовал место находки и обнаружил еще один череп, точно такой же. Хотя оба черепа были совершенно окаменевшие, не возникало и тени сомнения в том, что это были обыкновенные человеческие черепа, что никак не способствовало задаче обнаружения промежуточного звена - питекантропа. Дюбуа благоразумно припрятывает находки, но начинает более систематическое исследование отложений, в которых они были сделаны, и довольно быстро обнаруживает целые залежи окаменелостей различных животных на берегу реки Соло. После месяца разработки этого месторождения рабочие находят окаменевший обезьяний зуб, а еще через месяц, в октябре 1891 г., была обнаружена столь знакомая нам по картинкам в учебниках черепная крышка. Счастливый Дюбуа сразу же отправил отчет о находке в Горнорудный бюллетень: "Не вызывает сомнения, что обе окаменелости принадлежат крупной человекообразной обезьяне".

Последующие раскопки долго не радовали исследователя чем-либо, связанным с обезьяноподобным предком. Попадалась всякая всячина - окаменевшие кости стегодонов, крокодилов, носорогов, оленей, гиен, свиней. Все это было не более интересно, чем хранящиеся в отдельном ящичке два человеческих черепа. Но кому может быть интересен человек или стегодон? Похоже, главной мечте всего предприятия так и не суждено было сбыться. Не исключено, что именно такие мысли тяготили Дюбуа, когда спустя год после обнаружения крышки обезьяньего черепа в пятнадцати (!) метрах от нее была найдена человеческая бедренная кость.

Кость имела две характерные особенности. Во-первых, ее обладательница (а это, несомненно, была женщина) была довольно грузной дамой. Во-вторых, у нее имелось весьма серьезное костное заболевание в запущенной форме, но, несмотря на это, она достигла преклонных лет. Последнее было возможно лишь в культурном обществе, где проявлялась забота о больных сородичах - в дикой природе ни одно существо с таким заболеванием не смогло бы выжить. Тем не менее, Дюбуа положил эту кость рядом с прошлогодней находкой. У него зрела идея - а не принадлежали ли эти окаменелости одной и той же особи? Прошел еще год, прежде Дюбуа поверил в собственный вымысел настолько, что решился опубликовать свои выводы. За это время прииск принес свежий урожай - обезьяний зуб, а также новые человеческие окаменелости - еще четыре женские бедренные кости, и зуб (прим. HaN - ОДИН!!!). Но этим, последним, находкам суждено было долго лежать в пыльном ящике, прежде чем исследователь вновь извлечет их на свет.

И вот, в 1893 г. Дюбуа наконец послал на континент телеграмму, возвестившую миру об обнаружении недостающего звена - долгожданного предка, которому он дал гордое имя Pithecanthropus Erectus, "обезьяночеловек прямоходящий" (форма бедренной кости не вызывала сомнения о прямохождении, в то время как по имевшемуся материалу трудно было судить, был ли он неговорящим, голубоглазым, или каким-либо еще). Неподалеку от места находки открыватель собственноручно водрузил монумент с инициалами пращура на плите из черного мрамора.

Первая реакция на сообщение последовала незамедлительно. Это была телеграмма Геккеля: "Поздравления от изобретателя питекантропа - его счастливому открывателю". Антропологи же не торопились восторгаться, ожидая официальной публикации. Дюбуа не заставил долго ждать ее и отправил на материк статью "Pithecanthropus Erectus, человекоподобная переходная форма с Явы", где описал подробности находки, а также указал, что объем мозга питекантропа составлял 900 см³. Каким образом была определена эта цифра при наличии у исследователя всего лишь задней крышки черепа и бедренной кости, было неясно. Похоже, что приводилось среднее арифметическое значение этого параметра между мозгом человека и человекообразной обезьяны. В ответ последовала восторженная статья Геккеля. Он писал: "Обнаружен типичный плиоценовый образец [непонятно, каким образом первый же обнаруженный образец может быть типичным или нетипичным], принадлежащий высшим Catarrines (узконосые [!?] обезьяны), которые являлись [sic!] питекоидными предками человека. Это - то самое долгожданное Недостающее Звено".

У остальных исследователей публикация деталей находки вызвала лишь недоумение - на каком основании Дюбуа решил, что эти кости принадлежали одному существу? Почему он связал человеческую бедренную кость с крышкой черепа животного, найденной на таком удалении, а не каким-нибудь находящимся рядом фрагментом черепа свиньи или крокодила? А если в радиусе 15 метров от первого найдется еще одно бедро (знал бы автор этого замечания, насколько он был близок к истине!), и оно тоже окажется левым, будет ли это означать, что у нашего предка обе ноги были левые? И если это действительно был питекантроп, что явилось причиной столь страшной его кончины, когда даже самые близлежащие части останков оказались разбросанными на 15 метров - ведь пороха тогда еще, по всей видимости, не существовало? В общем, вопросов было достаточно и все с нетерпением ждали того момента, когда в 1895 году Дюбуа вернулся со своими находками в Европу.

Всего Дюбуа привез с собой 15 ящиков с окаменелостями, однако на обозрение публики были выставлены лишь две вышеупомянутые кости и два обезьяних зуба. Рудольф Вирхов, который являлся бесспорным авторитетом в областях сравнительной и патологической анатомии, указав на глубину швов черепа, констатировал: "Это - животное. Скорее всего - гигантский гиббон. Бедренная кость ни малейшего отношения к черепу не имеет", и отказался как возглавлять собрание, так и принимать дальнейшее участие в дебатах.

Какому бы существу ни принадлежала черепная крышка, бедро было очевидно человеческим и на питекантропа явно не тянуло. Исследователю был предложен компромисс: считать яванскую находку не Pithecanthropus, а Homo, т.е. человеком, но очень-очень древним. При этом предку разрешалось оставить фамилию Erectus, ибо, помимо прямохождения, о хозяйке бедра ничего известно не было. Дюбуа же был непреклонен и меньше чем на питекантропа не соглашался. Любую критику он принимал на свой личный счет, выслушивал оппонентов с плохо скрываемым нетерпением, и никогда не подозревал у них желания установить истину. Он соорудил для питекантропа специальный чемоданчик и колесил со своим приятелем по всей Европе, показывая его везде, где только можно и никогда с ним не расставаясь (за исключением разве что одного случая, когда, засидевшись заполночь в небольшом парижском ресторанчике, забыл там своего молчаливого друга, но никто тогда на это сокровище не позарился). Позже, используя имевшийся материал, собственное воображение и помощь позировавшего ему сына, Дюбуа изваял задумчивое существо (почему-то - мужского пола), по сей день украшающее экспозицию Лейденского музея, и нежно называемое его сотрудниками Пит.

Так и не добившись научного и общественного признания своего героя, Дюбуа укрылся с ним от не желающей принять очевидное публики более чем на двадцать лет. Тем не менее, истина публику интересовала, и в 1907-08 годах, несмотря на удаленность Явы, туда отправилась специальная экспедиция под руководством профессора Леноры Селенка, подготовленная скончавшимся перед самым началом экспедиции ее мужем, также профессором Эмилем Селенка. Экспедиция была организована в соответствии с высшими стандартами палеонтологии. Все участники, включая 75 нанятых местных кули, жили в полевых условиях, что позволяло описывать и идентифицировать находки непосредственно in situ (на их родном месте). В ходе экспедиции, копавшей в том же самом месте, где и солдаты Дюбуа, было извлечено около десяти тысяч кубометров грунта с глубины до двенадцати метров от поверхности. Исследователям, работавшим на континенте, было отправлено 43 контейнера обнаруженных окаменелостей. Ни одной кости питекантропа обнаружено не было. Зато в тех же отложениях было найдено значительное количество следов человеческой деятельности - отщепов костей и слоновьих бивней, следов древесного угля. Вывод был однозначным: если питекантроп когда-либо и существовал, он был не предком, а современником человека, скорее всего - дегенеративной разновидностью.

Несколько позже еще одна попытка обнаружить питекантропа на Яве была предпринята Фон Кенигсвальдом. Разместив свою резиденцию в трехстах километрах от раскопа, он, дабы стимулировать заинтересованность привлеченного к раскопкам местного населения, как-то показал работникам осколок окаменевшей черепной коробки и пообещал платить по 10 центов за каждый найденный такой кусочек. Это в десять раз превышало дневную норму оплаты труда рабочего. Не прошло и недели, как сообразительные жители принесли незадачливому исследователю почти полсотни свеженаколотых маленьких фрагментов. Сколько черепов они изначально составляли, кому принадлежали и где были найдены - вряд ли кто-нибудь теперь узнает. Уж очень большой фантазии требовала задача их восстановления.

А что же сам Дюбуа? Он продолжал сидеть дома, время от времени обвиняя того или иного из бывших коллег в подлоге, и никому не показывая ни костей питекантропа, ни остальных своих находок. И лишь в 1920 г., когда профессор Смит сообщил об обнаружении в Австралии ископаемых останков самых древних представителей Homo Sapiens, возмущенный Дюбуа не удержался (Как же так? Ведь самых древних людей нашел он!), и представил публике сначала - оба человеческих черепа, а затем и остальные бедренные кости. Такого никто не ожидал! Всемирно известный открыватель питекантропа ввел научную общественность в заблуждение, утаив самые принципиальные находки! Ведь если бы он выложил все трофеи одновременно, никому и в голову не пришло бы, что между человеческой бедренной костью и фрагментом обезьяньего черепа существует какая-либо связь - тут же лежали бы настоящие человеческие черепа.

На этом недолгая история питекантропа и закончилась. Незадолго до своей смерти Дюбуа признался, что обнаруженная им черепная крышка принадлежала большому гиббону. Впрочем, просвещенный мир расставался с питекантропом без особой грусти. Все учебники уже украшали портреты другого звероподобного предка - эоантропа, правда, уже без лошади...

- У нас, когда долго бежишь со всех ног, непременно попадешь в другое место.
- Какая медлительная страна! А здесь, знаешь ли, приходится бежать со всех ног, чтобы только остаться на том же месте!

Как оказалось, для нахождения звероподобного предка вовсе не нужно было отправляться за тридевять земель. Главное - точно сформулировать, что же именно нужно найти, и это найдется само.

В 1908 году, в тихом уголке Великобритании Сассексе, неподалеку от поселка Пилтдаун, рабочие, рывшие траншею, нашли окаменевший человеческий череп. Поначалу, недооценив находку, они разбили его киркой, выворачивая из многовекового грунта. Затем находку было решено передать Чарльзу Доусону - местному делопроизводителю, увлекавшемуся краеведением и собиравшему всевозможные древности, связанные с историей родного края. Он был весьма уважаемым человеком. Соседи, друзья и знакомые испытывали доверие и симпатию по отношению к нему и рады были, когда могли помочь ему в этом увлечении.

Доусон стал время от времени продолжать раскопки, и через три года нашел еще один фрагмент того же черепа. Убедившись таким образом, что место находки указано правильно, Доусон показал находки своим друзьям, увлекавшимся антропологией: сэру Артуру Смиту Вудворду - хранителю геологического отдела Британского Музея, и Пьеру Тейяру де Шардену - католическому монаху, страстному любителю всяческих естественных наук и антропологии, с 1908 года изучавшему богословие в расположенном неподалеку в Хастингсе Иезуитском колледже и в 1911 принявшему там же сан священника.

В 1912 году они продолжили раскопки втроем. Однако новых участников не особо интересовала история Сассекса - они лелеяли мечту обнаружить то самое вожделенное недостающее звено. И - о, чудо! - в первый же день раскопок была найдена половина челюсти, абсолютно такой же, как у современных орангутанов, но с более плоской поверхностью зубов, как у человека. Правда, поскольку верхний суставной отросток челюсти был отломан, невозможно было сказать, стыковалась ли эта челюсть с этим черепом, но цветом и фактурой поверхности они были похожи. Помимо этого был найден ряд окаменелостей именно тех самых животных, которые, как предполагалось, должны были быть современниками обезьяночеловека - слона, гиппопотама, мастодонта и бобра, а также несколько кремневых орудий.

В декабре состоялось заседание Геологического общества, подводившее итоги сезона. Находки Доусона и его компании были признаны интересными, но недостаточными для каких-либо далеко идущих выводов. Череп был явно человеческим, а челюсть - явно обезьяньей. Главный признак, по которому можно было определить, какому существу принадлежит эта челюсть, - клык - отсутствовал. Впрочем, у сэра Вудворда не вызывало сомнений, что клык будет найден. Приняв во внимание это заверение, еще не совершенному открытию было присвоено научное имя Eoanthropus dawsoni, т.е. Эоантроп Доусона - в честь его первооткрывателя.

30 августа 1913 года, на следующий же день после того, как, по приезду де Шардена, все трое исследователей снова собрались вместе, недостающий клык был обнаружен, и имел именно такую форму, какая была нужна, чтобы убедить скептиков! На этот раз итоговое заседание Геологического общества закончилось триумфом - всему миру было объявлено об открытии Пилтдаунского человека - Эоантропа Доусона. Бренные останки дорогого пращура были убраны глубоко в закрома Британского музея естественной истории, и всем желающим поработать с ними выдавались лишь гипсовые копии этого сокровища.

Художники наперебой бросились воссоздавать портретные изображения предка, с виртуозностью воссоздавая основательность осанки, ширину плеч, проницательность взгляда, форму век, носа, губ, ушей, а также степень лохматости, которыми эти череп и полчелюсти обладали при жизни. Эоантроп дружески глядел на потомков со страниц газет, журналов, научных монографий и школьных учебников. Альберт Эйнштейн и Чарли Чаплин могли лишь завидовать такой популярности. Тысячи паломников - ученых и не очень - устремились в Сассекс на родину эоантропа, где для поклонения животному предку человечества был установлен специальный монумент характерной формы.

Нужно признать, что эоантроп был обнаружен как нельзя кстати - вот уже более пятидесяти лет прошло после опубликования "Происхождения видов", а промежуточное звено так и не было найдено, и уже второе поколение ученых-тотемистов продолжало обсуждать, почему и как именно оно отсутствует. На Яванского человека, найденного Дюбуа, особых надежд возлагать не приходилось. Правда, незадолго до этого, в 1907 году, была сделана одна интересная находка в Германии близ Мауэра - массивная окаменевшая человеческая челюсть с зубами нормального для современного человека размера. Челюсть была передана в университет Гейдельберга, за что сначала получила название Гейдельбергского человека (Homo heidelbergensis). Однако, кроме размера, ничего подозрительного в ней не было - обыкновенная человеческая челюсть. Примерно такую же (и по форме, и по размерам) носят современные герои голливудовсих боевиков, специализирующиеся на пересчитывании костей тем, кто челюстью не вышел. В "гомо голливудис" челюсть переименовывать не стали, а пристроили ее в недостающие детали Яванского человека, определив как Homo erectus ("Человек прямоходящий" - вот уж, поистине, чудеса науки: по зубам походку определяют), по-видимому, собираясь собрать первого человека по частям. Что же касается эоантропа, тут уж никаких сомнений не было - и человеческие, и обезьяньи признаки были явно налицо. Честь Дарвина была спасена!

Пилтдаунский человек стал объектом самого широкого исследования антропологов. Не существовало ни одного музея, не посвятившего эоантропу специальной экспозиции, рассказывавшей посетителям, как наш предок выглядел, как жил, что ел-пил, над чем работал, какие имел достижения в труде и личной жизни. Сотни специалистов по всему миру, затаив дыхание, просиживали ночами над гипсовыми слепками его костей, составляя диссертации о том, как именно он происходил, сперва - из обезьяны, потом - в человека, и почему, вопреки существовавшим ранее теориям, у эоантропа сперва развился человеческий мозг, а уже потом - все остальное.

Что же касается Тейяра де Шардена, его мало интересовали эти чисто технические частности - он начал разрабатывать новый глобально-философский подход к эволюции, достигая в этом высот, не снившихся ни Дарвину, ни Геккелю. Подобно тому, как некогда Энгельс приложил гегелевские законы диалектики к материалистический философии (чем окончательно запутал материалистов, ибо, если материя первична, почему она должна подчиняться законам развития идей?), де Шарден ринулся толковать, а затем и развивать в узко-материалистическом смысле идеи Генри Бергсона, которым увлекался со студенческой скамьи. В итоге де Шарден (кстати сказать, - дальний отпрыск Вольтера) объявил об открытии никем доселе невиданного и неслыханного, но, несмотря на это, - всеобщего закона: закона усложнения, подчиняясь которому, преджизнь (потрясающий эвфемизм, обозначающий неживую материю), имея врожденную тенденцию к психическому давлению строительства и подчиняясь непреодолимому стремлению к высшему развитию, сама по себе самоорганизуется в жизнь (чего, правда, наблюдать никому почему-то не довелось); живая же материя безудержно преобразуется в мыслящую, подвергаясь церебрализации и цефализации (под мыслящей материей подразумеваемся мы с вами). Но этим дело не кончается. Коллективный разум всех людей неизбежно должен слиться в единое целое, преобразовав уже существующую биосферу в ноосферу - сферу разума. Все человеческие культуры и религии, по мнению де Шардена, должны были слиться в единой точке Омега, которую автор отождествлял со Христом. Дарвиновская эволюция предполагалась тем самым механизмом, через который этот закон осуществляется. Самым же удивительным было то, что все эти концепции были представлены как истинно христианское учение.

На самом деле, эта чисто пантеистическая идея не имела ничего общего ни с наукой (в природе повсеместно наблюдаются не слияние простых структур в сложные, а, наоборот - распад, разложение, деградация, описываемые законами термодинамики), ни с Библией. Писание учит, что именно человеческий грех явился причиной появления смерти и страданий, но милостивый Бог послал в мир Своего Единородного Сына, умершего на голгофском кресте, дабы искупить этот грех и дать всему творению возможность избавления от рабства тлена и спасение - каждому человеку (а не некой совокупной мыслящей материи). Однако де Шарден вслед за Дарвиным утверждал, что человек и появился-то лишь благодаря миллионам лет непрерывных страданий и смерти, сопровождавших борьбу за выживание. Оставляя же при этом место Богу, он подразумевал, что всеблагий Создатель сперва основал человечество на смерти и при этом объявил, что все творение "хорошо весьма", а потом еще и обманул людей, представив в Своем Откровении совершенно иную картину. Упущено было из виду и то, что Писание, предсказывая слияние всех культур и религий, говорит не о Христе, а о царстве антихриста.

Растерявшийся в изобилии научных данных о происхождении человека Ватикан, не найдя, что возразить де Шардену, пошел по пути простых решений: в 1926 году вольнодумного монаха отстранили от преподавания в Парижском католическом институте и запретили ему публиковать труды по философии и богословию. Но это лишь добавило популярности как идеям де Шардена, так и их автору, закрепив за ним образ страдальца, гонимого инквизиторами за истину. К концу сороковых годов не признавать себя потомком обезьяноподобного родового предка было равносильно отречению от причастности к роду Homo sapiens. Приходы пустели, Церковь, как без малого две тысячи лет назад, становилась объектом насмешек и нападок окружавшего ее языческого мира. По-видимому, на ситуацию также повлияли и некоторые другие факторы, когда в 1950 году Папа Пий XII был вынужден обнародовать буллу Humanis Generis, гласившую:

"Учение Церкви не запрещает эволюционному учению... быть предметом исследования специалистов... до тех пор, пока они производят исследования о происхождении человеческого тела из уже существующей живой материи, несмотря на то, что католическая вера обязывает нас придерживаться взгляда, что души созданы непосредственно Богом".

Таким образом был официально провозглашен отказ от Библейского учения о происхождении смерти - истина вечного слова Божьего была принесена в жертву сиюминутным представлениям науки. Вскоре за Ватиканом по этому же пути последовал еще ряд либеральных конфессий. Победа поклонников обезьяночеловека была явной и бесспорной. И вот тут-то, в самый неожиданный момент, случилось непредвиденное. То ли в музее не осталось никого из сотрудников, причастных к открытию, то ли они сами уже настолько поверили в свое детище, что утратили бдительность, - так или иначе, в 1953 году заветные кости были извлечены из хранилища и переданы для анализа на фтор.

Результат оказался неожиданным, словно удар молнии в громоотвод Британского музея посреди безоблачного дня. Ставший за сорок лет столь привычным эоантроп оказался... подделкой! Хотя череп действительно был древним, челюсть оказалась почти современной - даже не совсем окаменевшей, зато искусно окрашенной - челюстью орангутана со вставными зубами. Более того, некоторые из сопутствующих окаменелостей оказались радиоактивными (о чем во время организации подлога даже нельзя было подозревать), и это говорило об их отнюдь не британском происхождении - именно таким составом радиоактивных веществ характеризовались находки северного Туниса.

Наступил всеобщий шок. Представители трех поколений экспертов-антропологов не смогли раскрыть подделку - они были просто одурачены! Сотни научных диссертаций во всех частях света были посвящены находке, оказавшейся всего лишь произведением хитрого злоумышленника. Единственное неоспоримое свидетельство, на котором держалось все здание эволюционного антропогенеза, растаяло, как дымок от сигареты подростка-лаборанта, заслышавшего шаги профессора. Над антропологами нависла тень безработицы. Лишь сотрудники Британского музея естественной истории не растерялись, и тут же в зале, еще вчера служившем храмом поклонения родовому предку, организовали экспозицию "Разоблачение мистификации", восхищенно повествующую, каким великим достижением науки стало обнаружение подлога и насколько сложные ультрасовременные технические средства при этом использовались.

Ученые просто не решались задать себе самый важный вопрос: "Почему?" Как же так получилось, что практически все специалисты поголовно с такой легкостью, даже более того - с радостью поверили в этот обман? Уж не потому ли, что они уже до этого попали в зависимость от обмана еще большего? Они заменили истину Божию ложью, и поклонялись, и служили твари вместо Творца, не потому ли и предал их Бог превратному уму? Мало кто был готов услышать ответ на этот вопрос, а потому проблему перевели в другую плоскость - "Кто? Кто этот негодяй, так подло обманывавший нас все эти годы?! Найти его! Подать его сюда! Призвать к ответу!".

Первая же публикация охладила пыл борцов за справедливость, сообщив, что к ответу призывать вроде бы уже и некого - открыватель эоантропа Чарльз Доусон мирно почил еще в 1916 году. Что с него, покойного, возьмешь? Такой исход дела, похоже, многих устраивал, но очень скоро начали выплывать несоответствия. Доусона всегда интересовала история, а не антропология, и с самого начала он был не в восторге от раздуваемой вокруг находки шумихи. Ряд окаменелостей был привезен из Северной Африки, Доусон же никогда в жизни не покидал пределов родного Альбиона. Для того, чтобы обмануть экспертов, мистификатор должен был быть не худшим специалистом в антропологии, чем они, да еще достаточно разбираться в химии, дабы столь умело подкрасить челюсть. Доусон же во всем этом был не сведущ, и найдя как-то окаменевший зуб, просил определить, человеческий ли он... своего дантиста.

Стали выдвигаться различные новые версии. Кого только не называли в качестве подозреваемых - вплоть до выдающегося шотландского анатома сэра Артура Кейта и сэра Артура Конан Дойла - автора знаменитых рассказов о Шерлоке Холмсе. Время от времени высказывалась идея, что этот обман - вовсе даже и не обман, а просто розыгрыш, помимо воли самого шутника зашедший слишком далеко. Это несколько притупляло ощущение позора, но не меняло сути дела. Однако чем больше фактов о мистификаторе выяснялось, тем труднее было предположить, что всеми этими качествами и способностями обладает один человек. Дело попахивало сговором, причем на самом высоком уровне. Так, например, из всех участников раскопок привезти окаменелости из Туниса мог лишь де Шарден, преподававший в это время в Каирском университете и посещавший различные раскопки Северной Африки. Та поспешность, с которой сэр Графтон Эллиот Смит и руководимые им оксфордские эксперты приняли находку, и та тщательность, с которой сотрудники Британского музея хранили ее от посторонних глаз, тоже наводят на размышления. Высказывались подозрения, что челюсть взята из экспонатов Отдела зоологии, который в таком случае также был вовлечен в подлог. Последнее заявление подтверждается недавними сообщениями (Times и Independent, 23 мая 1996 г.) о том, что в подвале музея найдена полевая сумка с инициалами Мартина Э. К. Хинтона (умершего в 1961 году бывшего смотрителя - т.е. заведующего "Отдела зоологии"), содержащая ряд окаменелостей, на которых отрабатывалась технология окрашивания пилтдаунских находок. Однако возможно, что сумка была подброшена, дабы снова списать все на покойника и увести следствие от еще здравствующих создателей эоантропа. В Пилтдаунском деле остается множество так и не выясненных вопросов.

Похоже, что изначально обвиненный в подлоге Доусон был единственным во всей шайке, не подозревавшим, что же происходит на самом деле. Он явился первой жертвой обмана своими учеными приятелями, которые настолько свято верили в обезьяноподобного предка, что не сочли недостойным помочь старику появиться на свет. Не многие могут похвастаться тем, что собственноручно создали предка, от которого сами же впоследствии и произошли.

Продолжение