Размышления о русской интеллигенции - продолжение

Трагический раскол русской культуры: действие первое.

И вот, уж после поистине "возов бумаги, исписанной народниками и марксистами", после оглушительного общественного резонанса "Вех" и  откликов на них, после поэтических опытов Блока, Г. П. Федотов  решает еще раз, по-новому, рассмотреть эту  многоаспектную  тему,  сказать свежее слово в острой и  давней дискуссии. Зададимся резонным вопросом  :  откуда  у него появилась твердая  уверенность в том, что этот  исследовательский "проект" ему удастся? Вот  как  сам автор "Трагедии интеллигенции" отвечает на этот вопрос : "Это  не самомнение, просто счастливая позиция...Мы, современники  революции, имеем  огромное,  иногда  печальное  преимущество  -  видеть дальше и зорче отцов, которые жили под кровлей  старого,  слишком уютного дома...Наивным будет отныне все, что писал о  России  XIX век, и наша история лежит перед нами, как целина, ждущая  плуга".

Истоки раскола русской жизни Г. П. Федотов возводит к событиям  начала русского государства, и в таком подходе он тоже был, конечно, не одинок. В частности, соображения о взаимосвязях исторической ситуации XIX  века  с событиями очень отдаленными во времени, с особенностями  духовной жизни Древней Руси, высказывались еще в первой половине ХIХ века П. Я. Чаадаевым  и  И. В. Киреевским. По мнению последнего, основу европейской цивилизации образовали три составляющие: христианская религия, дух варварских народов, насильственно разрушивших Римскую империю, и характер образованности, основанной на античной культуре. В отличие от Европы, в российской цивилизации были налицо первые два элемента, но античного наследия Россия не получила. И. В. Киреевский писал по этому поводу :  "Еще  прежде  десятого века имели мы христианскую  религию...но  классического  древнего мира недоставало нашему развитию. Посмотрим, какое отличие  произошло от этого в нашей истории".  Многие  десятилетия спустя самые различные аспекты этих вопросов также  становились предметом обсуждения отечественных мыслителей. Но, надо заметить, весьма не часто достигалась должная историософская глубина анализа.
К принципиальным проблемным пластам, поднятым в работе "Трагедия интеллигенции", Федотов подошел еще в  1918  году  в  статье "Мысли по поводу Брестского мира". "Связь  с  прошлым  бесконечно глубже, чем она мнится нашим современникам" - справедливо  констатирует мыслитель в этой статье и  указывает  отдаленным  истоком современной катастрофы русской истории, казалось  бы,  малозначащее культурное событие, повлекшее  за  собой  отрыв  национальной мысли от вселенского культурного наследия.  От  этого краеугольного  события - а имеется в виду перевод Библии на славянский  язык - отталкивается Федотов и в "Трагедии интеллигенции".  "И все ж именно  в Киеве - подчеркивает мыслитель - заложено зерно  будущего  трагического раскола в русской культуре".

Анализ этой проблемы Федотов начинает с констатации, что глубокая  христианизация народа - "между словом Христа и душою народа  никогда  не  стояло внешней преграды чужого  языка" - далась  Руси  ценой  отрыва  от классической традиции. Кроме практически  нужного  для  церковной деятельности из греческой научной, философской, литературной традиции не было известно, к  великому  сожалению,  почти  ничего  : "...за расцветом религиозной и материальной культуры нельзя проглядеть основного ущерба : научная, философская, литературная традиция Греции отсутствует". Однако нам, подчеркивает Федотов, изначально был дан  великолепный, всеоткрывающий ключ : "мы могли бы  читать  Гомера,  философствовать с Платоном, вернуться вместе с греческой  христианской  мыслью к самым истокам эллинского духа и получить как  дар ... научную традицию древности". Но провидению было суждено  распорядиться иначе : полученная нами бесценная книга оказалась  единственной... Это привело к тому, что когда в "грязном и бедном Париже  XII  века" уже зарождался университет и "гремели" битвы схоластов,  в  "златом" Киеве интеллектуальная традиция имела распространение лишь как опыт "печерских иноков, слагающих летописи и патерики" (там же).

Мыслитель отмечает, что великолепный русский язык, на  котором говорил и молился русский народ и в котором  находил  лексические богатства для выражения всех оттенков мысли, так и не  стал  орудием специализированной  научной мысли. В русском языке до сих пор нет некоторых  основных слов, без которых невозможно отвлеченное  мышление.  А между тем, - продолжает свои рассуждения  Федотов в "Мыслях по поводу Брестского мира", - "западное христианство...оказалось обладателем сокровища, ключ к которому был запрятан глубоко в преданиях светской античной образованности. Может быть, Библия есть единственная "книга". Но  чтобы понять ее, нужно трудом и терпением преодолеть  целые  библиотеки книг".

Казалось бы, сам факт, что древняя русская "интеллигенция" и народ говорили на одном языке, должен был привести к  целостности отечественной  культуры, не дать ни единого шанса на  возникновение  отчужденной от народа латинской интеллигенции. Однако, на самом деле эта близость "монаха и книжника" Древней  Руси  к  народу  оказалась  по своим историческим следствиям  гибельной.  Вот  как  это  обстоятельство комментирует сам Федотов : "Между ними  не  образовалось того напряжения, которое дается расстоянием и которое одно только способно вызвать движение культуры. Снисхождению  учителя  должна отвечать энергия  восхождения - ученика.  Идеал  культуры  должен быть  высок,  труден,  чтоб  разбудить  и  напрячь  все  духовные силы...Только тогда достигается непрерывное восхождение, накопление ценностей..."

Так, факт, казалось бы, сугубо духовный, в котором можно  видеть как великое национальное преимущество, так и источник известной отсталости Руси, оказался, по мнению Федотова,  краеугольным моментом, своеобразной точкой бифуркации, с необходимостью определившей все последующее течение отечественной истории. В уже цитированной нами выше работе "Мысли  по  поводу Брестского мира" эту идею Федотов облекает в  более  абстрактную, концентрированно выражающую его философское мировоззрение формулировку : "Мы все еще недооцениваем силы духа, творящего историю. Слово облекается плотью, и самые коренные материальные изменения в быту и в мире могут  являться  отражениями  "словесных" бурь или медлительных "раскрытий" слова".

Однако "умственный сон" русской культуры  в  сфере  научно-философской мысли и литературы вполне компенсировался гениальными творениями в области церковного зодчества, иконописи, насыщенной  духовной  жизнью святых. Пик расцвета русской духовной культуры приходится на XV век - по  характеристике Федотова - "золотой век русского искусства и  русской  святости". А в искусстве слова в указанный исторический период ситуация складывается прямо противоположная: "немота" все в большей степени сковывает уста. Христианский мыслитель констатирует, что  в  новгородско-московские столетия уже не выговорить Руси гениальное "Слово о полку  Игореве" и не осветить прошлое яркой лампадой "Повести временных лет". Что же в таком случае остается в некогда богатой и  разнообразной русской культуре : "почти одна публицистика,  отрывочный  младенческий лепет, который говорит лишь об усилиях осознать новый смысл или, чаще всего, недуги государственного и церковного бытия". Приводя здесь рассуждения Федотова можно, вероятно, обратить внимание на некоторую прозападную, если можно сказать, ориентированность трактовок данного вопроса мыслителям. Думается такая исследовательская позиция  обусловлена всем интеллектуальным опытом и социально-политическими предпочтениями мыслителя. Необходимо отметить, что в литературе на существо рассматриваемых здесь  вопросов имеется и иная точка зрения.

С XVI века начинается общий упадок русской культуры, прошедший своего рода этапы от "утонченного декаданса" живописного мастерства XVI века к "чрезвычайному огрублению" XVII  века.  Подобные тенденции Федотов наблюдает практически во всех аспектах русской действительности: в  "хирении"  некогда цветущих городов, в закрепощении народа к земле, службе и  тяглу, в гибели остатков "мирского самоуправления". В этот период "грубеет и  тяжелеет быт, оплотневает, словно  действительно  пропитавшись  татарской, степной стихией." Россия все в  большей  степени  отторгается от ее духовной родины "Священной земли Греции и Рима". Тяжелый перст судьбы диктует ей неминуемый выбор : повернуться  лицом к Востоку. С этого периода начинается еще и по  сей  день  не завершившаяся "история бродячей Руси": перед ней раскрылись безбрежные пространства Евразии.

Строительство великой державы, крестьянские бунты, церковный раскол -  свидетельствуют об огромных этнических силах Руси. Москва в этот период еще полнокровна и кряжиста, но вместе с тем "уже развивается старческий  склероз в ее социальном теле", нарастает "общественное  недомогание". И, хотя чувствуется необходимость перемен,  огромная  инерция  не позволяет органически их  осуществить:  "государственное  бытие становится невозможным в примитивно  варварских  формах". В контексте вышеизложенного зададимся далеко не праздным вопросом : имеются ли в общественном теле некие имманентно несущие обновление ферменты? Неоспоримым  представляется  вывод, что новую энергию преобразованиям могли бы дать  только  современные знания, науки, производственные технологии. Однако именно в  этих  сферах  во  всей трагичности проявляется отсутствие названных интеллектуальных и технологических традиций в русской культуре: ее "научно-философская мысль спала веками, проспала Возрождение и очнулась так поздно,  что  между  ее вещими, но смутными мечтами и наукой Запада  выросла  пропасть."

В приведенных выше рассуждениях, по крайней мере, одно положение выглядит несомненным  :  взрастить  за  десятилетия  свой  национальный разум абсолютно невозможно. Значит, пока процесс  просвещения не дойдет до глубины народных масс, его носители будут  как бы на другом культурном этапе.  Непохожесть  Московской  Руси  на современный ей Запад делала этот разрыв особенно  болезненным.  С другой стороны, массированное распространение западной культуры в России еще в большей степени инициировало раздвоение души человека,  эмпирически проявившееся в весьма противоречивой  личностной  самоидентификации "московского человека", что рефлексивно неосознаваемо  фиксировалось в ценностно - окрашенной контроверзе его двойственной   укорененности - в геополитическом теле России и духовной культуре  Запада. Чрезвычайную болезненность этой контроверзы и ее  поистине  трагическую  роль  в российской истории четко фиксирует Федотов : "По мере ее проникновения в массы, то есть углубления этой раздвоенности до  самого дна народной жизни, она неминуемо должна была стать источником катастрофы".

Нельзя не отметить еще одну , в трактовке Федотова, характерную черту русской  религиозности, в значительной мере определившую и культурное своеобразие нашего нового времени.  Это - так  называемое  "кенотическое" понимание христианства, выражающееся в стремлении следовать за Христом в его унижении и страдании. Доступность  Евангелия  для народа позволила образу Христа - бедняка и  страдальца  овладеть сознанием русского человека. Как известно "следовать за Христом в его унижении и страданиях" - основной путь  русской  святости.  К примеру,  подвиг  святых  Бориса  и  Глеба  народ  усматривал   в "вольном, жертвенном страдании". С XIV - XV веков этот  кенотический тип принимает характер "юродства". Федотов убежден, что  именно наследие кенотического понимания христианства проявляется в таком новом  историческом образовании каким является  русская интеллигенция. "Бедность, простота,  унижение, страдание - вот основной тип русского святого,  который  мы узнаем впоследствии в истории русской интеллигенции".

Впрочем, эти характеристики относятся  в  большей  степени  к поздней интеллигенции второй половины XIX века. Хотя доминантная западническая ориентация интеллигенции остается неизменной,  образы дворянской и разночинской ее ветвей, конечно, различны. Просветительская миссия интеллигенции также была некой  общей  целью,  но огромна разница между продолжателями дела Петра и революционерами, которые неминуемо приближали гибель Империи. Итак,  расплатой  за определенную культурную  отсталость Руси стал импорт чужого  разума,  готовой западной культуры, что осуществилось в таких дозах, которые  оказались почти смертельными для самобытной Руси.

Совершенно справедливо в петровских реформах  Федотов  видит "разрушительную ярость", что "кощунством и надругательством" преломилась в жизни отечества. Процесс сам по себе вполне исторически обоснованный и, возможно неизбежный (Федотов делает важную ремарку: "не знаю, было это неизбежно", имея, судя по всему, в виду катастрофическую форму протекания политических процессов в России)  протекал поистине в "самоубийственных формах" денационализации России  :  "церковь  ограблена,  поругана,  лишена своей главы и независимости", осуществлено  "надругательство  над русским языком, который на полстолетия превращается в  безобразный жаргон", "опозорена святая Москва", "школа и книга делаются  орудием обезличия, опустошения народной души", "над крестьянством... стоит класс господ, получивший над ним право жизни и смерти, презиравший его веру, его быт, одежду и язык и, в свою очередь, презираемый им".Результат, - подводит неутешительный итог всему этому мартирологу отечественной культуры Федотов, - получился приблизительно тот же, как  если  бы  Россия  подверглась польскому или немецкому завоеванию". И, что самое главное в этой исторической ломке устоев  с  точки  зрения  осуществления Россией своего призвания, так это то, что царь Петр "сумел  на  два столетия обезвредить и обезличить национальные силы православия". Именно с этим обстоятельством связывал  Федотов  второе отречение России от  древних  идеалов,  дальнейшее  обеднение  ее христианской личности.

Как объективный исследователь, глубоко переживающий трагические обстоятельства этого процесса, Федотов вместе с тем не отвергает  исторической  значимости  дела Петра. Каким бы жестоким  не  казалось  "пробуждение  от  векового сна", какой бы "тяжелой" не была расплата, все же  следует  признать, что другого пути у нас нет : "кто не понимает  этого, подчеркивает Федотов, тот ничего не понимает в истории России". Смягчило же  жестокость петровских реформ, да и, пожалуй, сделало их  вообще возможными, то "известное сродство" между культурами России и  Запада,  которое вытекает из их общего христианского происхождения. Федотов  в этой связи отмечает "легкость, с которой русские скифы  усваивали чуждое им просвещение. Усваивали не только пассивно, но и активно - творчески. На Петра немедленно ответили Ломоносовым, на Растрелли- Захаровым, Воронихиным; через полтораста лет  после  петровского переворота - блестящим  развитием  русской  науки". Русские творческие силы, скованные восточным ориентализмом, конечно, нуждались в необходимом для развития нашей культуры  западном элементе. Мыслитель подчеркивает, что только "прививка западной культуры" создала  условия для  творческого  пробуждения,  освободило  русское  слово, только в период Империи "русский гений впервые вышел на пространства всемирной истории, и с какой силой и  правом  утвердил  свое место в мире !".

Итак, интеллигенция, импортирующая современную культуру в "изголодавшуюся" по ней страну, становится значимым  общественным  течением только с Петром, хотя первых "интеллигентов"  Федотов  замечает еще при царе Борисе, ведя тонкую их  цепь  через  весь  XVII век. Однако слабость и нестойкость отличает этих "первых  идейных отщепенцев русской земли". Чужая культура, неизбежно воспринимаемая внешне и отрицательно, разлагала личность, к тому же она оказывалась привлекательной прежде всего для людей слабых, хотя и одарённых умом. В этом отношении наследники Петра уже гораздо тверже, намного увереннее  в себе. В петровское время происходит подлинное рождение интеллигенции как широкого общественного течения. К этому времени повелительная необходимость просвещения превратилась уже в задачу государственного масштаба, а интеллигенция заняла  доминирующее положение как в идейном, так и в классовом смысле. Ее  общественный статус в эту эпоху несколько отличается от  так  называемой классической интеллигенции XIX века.  Давая свое известное определение интеллигенции,  учитывающее ее двухвековое развитие : "русская  интеллигенция есть группа, движение и традиция, объединяемые  идейностью  своих задач и беспочвенностью своих идей", Федотов поясняет "... беспочвенность рождается из пересечения двух несовместимых культурных миров, идейность - из повелительной необходимости просвещения, ассимиляции готовых, чужим трудом созданных благ - ради спасения, сохранения жизни своей страны". Понятно, что подобный слой людей не мог появиться на Западе, где культура развивается органически, без резких скачков. Такое явление возникает лишь в странах, используя современное выражение, "догоняющей модернизации", то есть таких, которые, сталкиваясь с европейской цивилизацией, вынуждены ради самосохранения, проводить ускоренные реформы европейского образца. Россия в силу географической близости к Западу стала одной из первых стран, столкнувшейся с подобной необходимостью, и поэтому в ней слой интеллигенции появился достаточно рано. Некоторое подобие русской интеллигенции стало появляться в конце XIX -начале XX века в странах Азии - Индии, Турции, Китае, и Федотов с присущей ему остротой восприятия отмечает это. Тем не менее в этих странах даже в среде интеллигенции не возникло такого презрения к своему быту, не возникло стремления к национальному самоуничтожению. По мнению Федотова, это происходит потому, что древние страны Востока были не только родиной великих религий и художественных культур, но и глубокой мысли, они не "бессловесны", как Древняя Русь. Поэтому им есть что противопоставить европейскому миру и они сами готовы начать его "завоевание" - одна из тех мыслей Федотова, которые вполне оправдались в конце XX века.

Однако для XVIII века параметры "идейности" и "беспочвенности" ещё несколько неадекватны, как показывает сам Федотов. Беспочвенность интеллигенции, т.е. отрыв "от быта, от  национальной  культуры,  от национальной религии, от государства, от класса, от всех  органически выросших социальных и духовных  образований",  конечно,  не является полной. И в этом плане дворянская интеллигенция XVIII века имела еще связи со своим классом, бытом, государством. То, что единит их всех - это культ Империи, искренний восторг перед самодержавием. В это столетие русская интеллигенция делала с монархией общее дело - строительство сильного государства. "Выражаясь упрощённо, она (русская интеллигенция - Н.З.) целый век шла с царём против народа, прежде чем пойти против царя и народа (1825-1881) и, наконец, с народом против царя".

Таким образом, более умеренный характер интеллигенции XVIII века объясняется тем, что весь этот век она, будучи оторванной от народа и его прошлого, не порвала связей со своим классом и царём. Здесь была её почва, а точнее, суррогат почвенности, самодержавие ещё связывало её с историческим потоком русской жизни. В эту эпоху еще  не  разошлись пути государственных  людей - строителей  империи  и  просветителей-западников, не разошлись линии русской культуры и русской интеллигенции, не была еще утрачена  возможность  объединения  идей империи и свободы.

Дальнейшее же  развитие ведет ко всё большему отрыву  (Федотов здесь использует более емкий термин - "срыв"), в пределе  приводящему к нигилизму. В свою очередь  идейность  задач  интеллигенции также только со временем становится все напряженней, отношение  к идейным противникам все  нетерпимей,  служение  идеям  постепенно приобретает новые черты святости и мученичества

Окончание