Размышления о русской интеллигенции

Феномен интеллигенции в контексте русской общественно-политической мысли рубежа XIX - XX веков.

Раскол нашей национальной жизни, проявившийся в отрыве интеллигенции от народа, является одной из ключевых тем русской истории. Сразу необходимо оговориться, что сущность  этого  болезненного раскола, его корни, ожидаемые последствия, а также возможности  преодоления - давние проблемные узлы русской историософской мысли. Сам термин "интеллигенция", согласно общепринятой версии, ввёл в русский литературный язык П. Д. Боборыкин во второй половине XIX века, придав ему позитивно-ценностный смысл. С этим смыслом термин вошёл в европейские языки. В более широком, нейтральном смысле в русской литературе использовался термин "образованный класс". В первом случае суть заключается в выделении интеллигенции по нравственно-этическим критериям из общего слоя лиц умственного труда. В этом случае интеллигенция рассматривается не как определённая социальная группа, а как духовная элита общества. Во втором случае, наиболее распространённым в историографической традиции, интеллигенция понимается как социокультурной слой общества, занятый умственным трудом.

Родословная русской интеллигенции, по общему признанию, восходит к эпохе Петра Великого, заложившего своими радикальными реформами программу модернизации России по европейским образцам, востребовавшую для её реализации новый "образованный класс" людей, который и стал первым отрядом русской служилой интеллигенции. Её задачи мыслились как сугубо утилитарные - военно-технические и управленческие. Для решения этих задач и воспроизводства "образованного класса" потребовалась секуляризация просвещения, самой духовности, её утилизация. Этот процесс изначально носил противоречивый, двойственный характер. С одной стороны, секуляризация просвещения способствовала приобщению русской служилой интеллигенции к европейской образованности. С другой, вследствие форсированно-волевого решения этой задачи, произошёл её отрыв от традиционной народной культуры. Обозначился раскол на две культуры: государственно-универсалистскую и православно-народную.

По меткому замечанию Г. П. Федотова, Пётр I оставил после себя три линии преемников: проходимцев и беспринципных авантюристов, типа Меньшикова и Орловых, на целые десятилетия заполнивших авансцену русской жизни, государственных мужей, строителей империи, типа Ордин-Нащёкина, Татищева, Суворова, Сперанского и просветителей-западников от Ломоносова до Пушкина. К этому следует добавить четвёртый тип интеллигенции - диссидентов и тираноборцев, берущих начало от Новикова и Радищева и прокладывающих дорогу декабристам и Герцену. На пересечении этих линий и формировалась русская интеллигенция, ставшая "единственным и неповторимым явлением истории".

Возникновению интеллигенции в XVIII веке способствовала вольная публицистика, сумевшая пробудить общественное мнение и сознание вины дворянского сословия перед народом, ценой закрепощения и угнетения которого обеспечивалась его вольность и просвещённость. В этой или иной форме проблема обсуждалась в различных философских кружках и полулегальных обществах, в которые молодые люди дворянского сословия пополняли своё образование в штудиях европейской социальной мысли и в жарких спорах о судьбах России. Так появился новый тип русской интеллигенции - "кающееся дворяне".

Как самостоятельная социально-философская проблема, специфичная для России, проблема интеллигенции была поставлена Герценом и получила концептуальную проработку у Лаврова. Дополнительным стимулом тому послужило острое восприятие и критическое осмысление кризиса европейского просвещения, вырождавшегося после поражения революции 1848 года в мещанство, что ставило европейский путь развития цивилизации под сомнение. В этих условиях со всей остротой встал вопрос о назначении русского "образованного класса", о его призвании в связи с судьбами народа и перспективами развития России.

Дальнейшее развитие этой проблемы осуществлялось уже на почве народнического движения, в которое наряду с "кающимися дворянами" влился большой отряд "критически мыслящих личностей" из разночинцев. Они трансформировали идею служения народу в задачу борьбы за его политическую свободу против тирании власти. Стратегия и тактика этой борьбы наложили печать "кружковщины" не только на её организационные формы, но и на саму идеологию "героев и толпы", теоретическое обоснование которой народники находили в сочинениях Н.К.Михайловского. С этого времени проблема "интеллигенция - власть - народ" становится едва ли не центральной в социально-философской мысли России. В её проработке намечаются различные подходы, различные даже в определении исходного понятия "интеллигенция", обозначаются исторические этапы (ступени) её развития, меняются оценки и самооценки её роли в исторических судьбах России.

В дискуссии вокруг проблемы "интеллигенция - власть - народ" участвовали не только представители революционно-демократической интеллигенции, но и мыслители консервативного склада, позиция которых нашла отражение в статье К. Н. Леонтьева "Как надо понимать сближение с народом?".

К.Н.Леонтьев отрицает саму идею сближения или "слияния" интеллигенции с народом, как это обычно понималось в леворадикальной традиции. Такое сближение неизбежно приведёт к распространению европейских эгалитарно-уравнительных тенденций, независимо от того, имеют ли они либеральную или принудительно-социалистическую окраску. "...Не народ слиняет на нас, так сказать, своими яркими национальными цветами, а мы заразим его своими европейскими миазмами, потому что мы всё-таки сильнее его ежедневным нашим влиянием". По мысли К. Н. Леонтьева, такой путь развития неизбежно приведёт Россию к национально-культурной катастрофе. Сохранение сословных привилегий и перегородок являлось последней плотиной, ограждавшей русскую нацию от влияния европеизма, так как в этих условиях, пользуясь выражением философа, российское полуевропейское дворянство могло вредить народу вещественно, материально, но не могло вредить духовно, государственно, религиозно и культурно, стирая своим примером и влиянием драгоценные черты его национального характера. Саму же российскую интеллигенцию, с личной точки зрения часто вполне порядочную и почтенную, с точки зрения национального творчества К. Н. Леонтьев оценивал гораздо ниже даже азиатских народов: индусов, китайцев, мусульман, у которых почти всё своё, у русской же интеллигенции все идеи и политические вкусы заимствованы. Поэтому интеллигенции нужно не "слияние" с народом, нет даже особой необходимости любить его и быть любимым им лично, "дружественно"; надо любить его национально, эстетически, любить его стиль. Надо быть с ним схожим в основах. Однако идеи К. Н. Леонтьева, одного из оригинальнейших российских мыслителей, в своё время не нашли отклика у левой российской интеллигенции, и были в полной мере оценены уже в наше время.

Позднее вокруг проблемы интеллигенции сложилась своя философско-историческая литература. Первую попытку представить проблему в историческом аспекте предпринял принадлежащий к старшему поколению народничества Иванов-Разумник в трёхтомном труде "История русской общественной мысли". Согласно декларации, сделанной автором во введении, история общественной мысли рассматривается им как история интеллигенции. Под этим углом зрения в книге развёрнута духовная драма идей, начиная от поединка А. Н. Радищева с "просвещённой Фелицей" до внутренней драмы Д. С. Мережковского, распознавшего в социальном зле торжество мещанства - хамство. После Иванова-Разумника любое обращение к данной проблеме, как правило, включает ретроспекцию. К ней обращаются Н.А. Бердяев, П.Н. Милюков, Г.Г. Шпет, Г.П. Федотов, в более позднее время - А.И. Солженицын.
 
Иванов-Разумник относился к той группе авторов, которые были склонны придавать понятию интеллигенции явно выраженный нравственно-оценочный характер. В "Истории русской общественной мысли" интеллигенция определяется им как внесословная, внеклассовая, преемственная группа, характеризуемая творчеством новых форм и идеалов и активным проведением их в жизнь в направлении к физическому и умственному, общественному и индивидуальному освобождению личности, то есть, выражаясь современным языком, интеллигенция является субъектом духовного производства и инновационного социального действия. Общим идеалом, связывающим эту группу, является самоосуществление личности (индивидуализм в терминологии автора) как высшей цели и абсолютной ценности общественного прогресса. Интеллигенции как передовому слою общества противостоит мещанство - так же внеклассовая, внесословная и преемственная группа, объединяющая людей с низким уровнем духовного развития, с отсутствием яркой индивидуальности, с узким и плоским мировоззрением. Мещанство выступает синонимом застоя, самодовольства, пошлости; достижение высоких общественных идеалов возможно только путём бескомпромиссной борьбы с ним. Вся история русской общественной мысли и рассматривается Ивановым-Разумником как столкновение двух явлений - интеллигенции и мещанства, причём эти два начала могут проявляться даже в душе одного человека в разные периоды времени. Воплощением и оплотом мещанства является государство. В нем сосредоточена власть над людьми, бесчеловечность, жестокость, лицемерие, холопство, направленное против народа. Когда мещанство овладевает массами, общество гибнет, поэтому борьба против мещанства неизбежно становится борьбой против государства, а борьба критически мыслящих личностей за индивидуализм осуществима через борьбу за освобождение народа. Так идея индивидуализма переходит в идею русского социализма и анархизма.

Рассматриваемая нами книга Иванова-Разумника вызвала резкую критику со стороны марксистов. Ее начал Г.В.Плеханов, обвинивший автора в игнорировании классового подхода, что предопределило "совершенно ничтожное", по мнению критика, значение его труда. Заодно Плеханов осудил и всех "интеллигентов", "которые, оставаясь внеклассовой и внесословной группой, не умеют или не имеют возможности слиться с передовым классом своего времени, не умеют стать его идеологами и опереться в своей работе для лучшего будущего на железный рычаг классовой борьбы". Книгу Иванова-Разумника критиковали за схематизм, за отсутствие философской глубины, за односторонность в анализе общественных идей отдельных мыслителей - она дает для этого основание. Но при всех субъективных издержках книги необходимо отметить ее достоинства. Во-первых, она была написана в период острого идеологического кризиса народничества, симптомы которого назревали уже в конце 80-х годов. Народничество как идеология изживало себя. Ему на смену шел марксизм, который, ориентируясь на капиталистический путь развития России, решительно порвал с традициями и идеалами народничества, уповавшими на крестьянскую общину, на особый путь развития России, на аскетический героизм интеллигенции, способной повести её по этому пути. И надо подчеркнуть, что эти идеалы не утратили своего обаяния, особенно среди либеральной и земской интеллигенции. Можно сказать, что "Историей русской общественной мысли" Иванова-Разумника был подведен итог опыту самосознания русской интеллигенции целого исторического периода, охватывающего революционно-демократический и народнический этапы ее развития. Без осмысления этого опыта невозможно понять смену идейной ориентации русской интеллигенции на рубеже ХIХ-ХХ вв., ее размежевание, обозначившегося в противостоянии адептов марксизма, сгруппировавшихся вокруг "Искры" и "Зари", и либерализма, заявившего о смене идейной ориентации в сборнике "Вехи". В этом несомненное историческое значение книги. Плеханов, видевший в народнической интеллигенции своего идейного противника, конечно, не смог оценить этого. Но есть и другое, придающее книге Иванова-Разумника непреходящую ценность. Это именно то, против чего выступал Плеханов: отстаивание, с опорой на огромный фактический материал, идеи транссоциальной и трансисторической сущности интеллигенции, ее духовной миссии и преемственности, хотя эта идея и была облечена в обветшавшие народнические одежды.

Полемика марксистов против народников завершилась, как известно, падением народнической идеологии. В ходе этой борьбы понес урон и марксизм. От него отошла группа интеллигенции, объединившаяся на позициях философского идеализма. Началом этого поворота стала консолидация либеральной интеллигенции, или "неоидеалистов", вокруг сборника "Проблемы идеализма". Соглашаясь с народниками относительно универсальной исторической миссии интеллигенции, неоидеалисты настаивали на необходимости ее освобождения от полуутилитарных программ и обязательств, ограничивающих свободу духа и приземляющих ценности. Только нравственная и духовная свобода интеллигенции позволит ей выполнить свою миссию. Раскрывая замысел сборника, П. И. Новгородцев в предисловии писал: "Современный поворот к философии не есть плод одной теоретической любознательности: не одни отвлеченные интересы мысли, а прежде всего сложные вопросы жизни, глубокие потребности нравственного сознания выдвигают проблему о должном, о нравственном идеале... Мы ищем абсолютных заповедей и принципов - в этом именно и состоит сущность нравственных исканий". Именно этим объясняется обращение неоидеалистов к религии.
Начавшееся движение новой интеллигенции, философской рефлексией которого стал сборник "Проблемы идеализма", имело широкий размах. Оно вошло в историю русской культуры под знаком религиозно-философского ренессанса. Н. А. Бердяев, один из инициаторов этого движения, так характеризовал его: "Наш ренессанс имел несколько истоков и относился к разным сторонам культуры. Но по всем линиям нужно было преодолеть материализм, позитивизм, утилитаризм, от которых не могла освободиться левонастроенная интеллигенция. Это было вместе с тем возвратом к творческим вершинам духовной культуры XIX в. Но беда была в том, что люди ренессанса в пылу борьбы, из естественной реакции против устаревшего миросозерцания, часто недостаточно оценивали ту социальную правду, которая была в левой интеллигенции и которая оставалась в силе".

Следует отметить, что публикация самого сборника прошла малозаметно. Это объясняется рядом причин. Прежде всего сборник был направлен в первую очередь против идеологии народничества, которая, как мы отмечали, была уже на излете, и критика ее вызывала не столько интерес, сколько ностальгию. Это сознавали и неоидеалисты, стараясь сохранить мосты. Так, П. Б. Струве видит основную ошибку Михайловского в том, что он метафизические проблемы выражал в понятиях положительной науки и надеялся их разрешить такими средствами. "В лице философствующего г. Михайловского оказались два существа, не познавшие себя и не размежевавшиеся между собой, а потому друг другу только мешавшие. Положительная наука у него извращалась бессознательно метафизикой, а метафизическую мысль тяготило, связывало и обеспложивало ее подчинение положительной науке". Как бы то ни было, заключает Струве, "г. Михайловский займет в истории русской философской мысли место рядом с П. Л. Лавровым, как блестящий выразитель первой смутной, почти бессознательной реакции неустранимой "метафизической потребности" против позитивизма и притом - реакции, вышедшей из недр самого же позитивизма".

Сложнее складывались отношения новых идеалистов с марксистами. Многие из участников сборника еще вчера исповедовали его. Поэтому в книге они вынуждены были оправдывать свое "отступничество". Так, "вчерашний марксист" С. Н. Булгаков, отмечая огромное эмоциональное влияние учения Маркса и Энгельса, причины его видит в религиозности, но религиозности не подлинной, а мнимой, основанной на теодицее науки. Развитие рабочего движения неизбежно ведет к десакрализации учения и угрожает понизить его "до полной духовной буржуазности, лишить его души, несмотря на все практические победы... Нельзя возродить раз подорванную веру. Но можно и должно создать новую веру, найти новый источник нравственного энтузиазма. И этот источник следует видеть в возвышающей философии идеализма, вечном слиянии абсолюта, религиозном проникновении его велениями". Однако религиозные искания, к которым обратились многие авторы статей, не выходили за пределы модного богоискательства. Напомним, что им были увлечены и многие марксисты, не порвавшие с учением. Наконец, следует отметить, что книга носила в целом академический характер (Сборник "Проблемы идеализма" вышел под грифом Московского психологического общества), поэтому её выход в свет остался в сущности внутриакадемическим событием. Однако он способствовал не только размежеванию, но и консолидации сил либеральной интеллигенции. Их окончательная поляризация произошла с выходом сборника "Вехи", который в отличие от "Проблем идеализма" имел открыто публицистический характер. "Вехи" претендовали на смену народнической и, шире, леворадикальной идеологической парадигмы на неоидеализм. И хотя общественный резонанс, вызванный "Вехами", был громадным, этого не произошло. Русское общество в целом оказалось не готовым принять идеи авторов сборника.
Внешней причиной появления сборника стали события революции 1905-1907 гг. По мнению авторов сборника, русская революция была интеллигентской, интеллигенция была её руководящим духовным двигателем. По выражению С. Н. Булгакова, "сами интеллигенты этого, конечно, не признают- на то они и интеллигенты,- и будут, каждый в соответствии своему катехизису, называть тот или другой общественный класс в качестве единственного двигателя революции". Однако "весь идейный багаж, все духовное оборудование вместе с передовыми бойцами, застрельщиками, агитаторами, пропагандистами был дан революции интеллигенцией... В этом смысле революция есть духовное детище интеллигенции, а, следовательно, ее история есть исторический суд над этой интеллигенцией".
 
Однако значение книги оказалось гораздо значительнее заявленной темы. "Вехи" поставили проблему интеллигенции как ключевую в российской истории. Общественное значение книги  именно благодаря выбору такой темы - сборник статей о русской интеллигенции - выходит, собственно, за пределы заявленной предметной области и поднимает многие вопросы духовного развития русского общества, самых основ русской жизни. В этом смысле он действительно оказался "вехами" на пути России. Что же представлял собой сборник "Вехи"?

Прежде всего следует сказать об авторах. Ими были Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, М.О. Гершензон, А.С. Изгоев, Б.А. Кистяковскнй, П.Б. Струве и С.Л. Франк. По своей политической ориентации они были либералами. П.Б. Струве - один из создателей и лидеров кадетской партии, как и Булгаков, он был депутатом 2-й Государственной Думы от кадетов; А.С. Изгоев (псевдоним А.С. Ланде) - близкий к Струве публицист и деятель кадетской партии; Франк и Кистяковский тоже были близки к кадетам по своим социально-политическим воззрениям. Некоторые из "веховцев" в прошлом пережили увлечение марксизмом: Струве, Булгаков, Бердяев. Общим делом, собравшим авторов под одну обложку, была критика мировоззрения русской леворадикальной интеллигенции. Сами авторы по своим взглядам были не вполне едины. Как отмечал в кратком предисловии к сборнику М. Гершензон, люди, "соединившиеся здесь для общего дела, частью далеко расходятся между собою как в основных вопросах "веры", так и в своих практических пожеланиях; но в этом общем деле у них нет разногласий".
Справедливость требует признать, что авторы "Вех'', в сущности, сказали в своих статьях немногим более того, что уже задолго до них высказывали представители консервативного направления. Так, Достоевский в "Бесах" прекрасно продемонстрировал, что представляет собой леворадикальный революционаризм и какие опасности для будущего таит в себе нигилистически-атеистическое мировоззрение интеллигенции. Однако на сей раз нигилистически-безрелигиозный характер жизненных ориентиров интеллигенции осуждали мыслители и публицисты либерального направления, почему они и получили сразу же ярлык ренегатов, изменников идеалам революции, демократии и общественного прогресса Критики "Вех" не хотели замечать, что, в отличие от писателей консервативного направления, авторы сборника единодушно обличали то же, что и они: "татарщину" русской государственности (Булгаков), "казенщину" реакционной власти (Бердяев), деспотизм власти, полицейский режим (Гершензон), полицейское государство (Кистяковский). Авторы "Вех" равно не принимали ни консервативно-охранительной ориентации правительства, ни радикально-революционной - подавляющей части интеллигенции. Они хотели быть центром, тем самым центром, который в других странах, как правило, оказывается сильнее крайних полюсов, но в России, увы, был слабым и подвергался уничтожающей критике как справа, так и слева.

Итак, предметом анализа и критики "Вех" стала русская интеллигенция. Само понятие интеллигенции было у авторов довольно неопределённым и выступало синонимом широкого понятия "образованный класс". Однако определение исходного понятия и не входило в их задачу, поскольку цель была иная - дать характеристику интеллигентского миросозерцания, каким оно оформилось к началу XX века. Авторы "Вех" проанализировали интеллигентское миросозерцание с разных точек зрения - религиозной, философской, психологической, моральной, и во всех этих отношениях поставили русской интеллигенции неутешительный диагноз.

Все авторы "Вех" согласны между собой в том, что интеллигенция поставила на место религии ее ложный суррогат - народничество, или народобожие, которое С. Булгаков называет "духовным идолопоклонством". Служение "народу" (который у социал-демократической интеллигенции заменен "пролетариатом"), борьба за счастье народа рассматривается как высшая цель, ради которой революционная интеллигенция готова пожертвовать своим благополучием, научными и художественными интересами, покоем и даже жизнью.

Н. А. Бердяев, чья статья открывала сборник, отмечал, что несмотря на свой постоянный интерес к философским вопросам, уровень философской культуры русской интеллигенции был очень низким. Причина этого заключалась, с одной стороны, в духовной подавленности политическим деспотизмом, с другой, исключительным, деспотическим господством утилитарно-морального критерия "народолюбия" и "пролетаролюбия", поклонения "народу", его пользе и интересам. Н. А. Бердяев обвинил интеллигенцию в неспособности рассматривать философские системы по существу, т.е. с точки зрения их безотносительной ценности: обличению подверглась ее духовная скованность и подчинение политическом критериям. И хотя эти черты связаны с нормальной потребностью в миросозерцании, которое, соединяя теорию с практикой, смогло бы стать "руководством к революционному действию", фактически они имели своей основой эгоистическое стремление получить философскую санкцию на свои общественные настроения. "Интеллигенцию не интересует вопрос - истинна или ложна, например, теория знания Маха, - писал Н. А. Бердяев, - ее интересует, послужит ли она благу и интересам пролетариата; ее интересует не то, возможна ли метафизика и существуют ли метафизические истины, а то лишь, не повредит ли метафизика интересам народа, не отвлечет ли от борьбы с самодержавием и от служения пролетариату. Интеллигенция готова принять на веру всякую философию под тем условием, чтобы она санкционировала ее социальные идеалы, и без критики отвергнет всякую самую глубокую и истинную философию, если она будет заподозрена в неблагоприятном или просто критическом отношении к этим традиционным настроениям и идеалам". Те философские системы, которые не могли быть приспособлены к целям революционной борьбы, просто не включались в орбиту собственного интереса интеллигенции. (Так произошло с Вл. Соловьевым, С. Трубецким, идеи которых, чуждые народничеству и марксизму, просто "не ложились" на канву социалистических учений.) Стержнем всех социально-философских построений стал диктат политического требования социального уравнения в распределении. "Любовь к уравнительной справедливости, общественному добру, к народному благу парализовала любовь к истине, почти что уничтожила интерес к истине".

Выход из этого положения может быть только одним - радикальная реформа интеллигентского сознания на почве синтеза знания и веры, синтеза, удовлетворяющего потребность интеллигенции в органическом соединении теории и практики, "правды-истины" и "правды-справедливости". Интеллигенция нуждается в признании самоценности истины, в смирении перед истиной и готовности на отречение во имя ее. Недостойно свободных существ во всем всегда винить внешние силы и их виной себя оправдывать. Виновата и сама интеллигенция: атеистичность ее сознания есть вина ее воли, она сама избрала путь человекопоклонства и этим исказила свою душу, умертвила в себе инстинкт истины. Только сознание виновности нашей умопостигаемой воли может привести нас к новой жизни. Мы освободимся от внешнего гнета лишь тогда, когда освободимся от внутреннего рабства, т. е. возложим на себя ответственность и перестанем во всем винить внешние силы. Тогда народится новая душа интеллигенции.

Авторы "Вех" подвергли переоценке и традиционное отношение русской интеллигенции к религии. Они отмечали, что нет интеллигенции более атеистичной чем русская. "Атеизм есть общая вера, в которую крещаются вступающие в лоно церкви интеллигентски - гуманистической, и не только из образованного класса, но и из народа". По мнению С.Булгакова, традиционный атеизм русской интеллигенции сделался как бы самой собою разумеющеюся ее особенностью, о которой даже не говорят, своего рода признаком хорошего тона. Тем не менее, интеллигентский атеизм никогда не был итогом сознательной и сложной работы ума и сердца. Чаще всего он принимался на веру и сохранял черты наивной религиозной веры, вывернутой наизнанку, несмотря на свои воинствующие, наукообразные формы. "В русском атеизме - приходит к заключению С.Булгаков, - больше всего поражает его догматизм, то, можно сказать, религиозное легкомыслие, с которым он принимается...наша интеллигенция... не жила еще религиозной мыслью и остается поэтому, строго говоря, не выше религии, как думает о себе сама, но вне религии".

Атеизм, как и другие результаты просвещения, был заимствован русской интеллигенцией с Запада, однако ей были проигнорированы подлинные религиозные основы западной цивилизации, и в этом отношении С. Н. Булгаков точно подметил, что в борьбе за русскую культуру надо бороться в том числе и за углублённое, исторически сознательное западничество. С. Н. Булгаков отдаёт должное аскетизму и жертвенности русской интеллигенции, однако он прекрасно показал, что героизм радикального интеллигента есть героизм самообожения. Это суровый приговор, но его выносит человек, у которого есть на этот счёт большой собственный опыт; он судит не только других, но и самого себя. Вдохновляясь религией человекобожества, интеллигенция почувствовала себя призванной сыграть роль Провидения относительно своей родины. Она сознавала себя единственной носительницей света и европейской образованности в стране, где всё, как казалось, было охвачено непроглядной тьмой. Она признала себя духовным опекуном России и решила ее спасти, как понимала и как умела.

В качестве способа спасения человечества русскими интеллигентами принималась программа одной из политических партий или фракций, которые, практически не отличаясь в своих конечных целях, разнятся в путях и средствах. "Ошибочно было бы думать, чтобы эти программы политических партий психологически соответствовали тому, что они представляют собой у большинства парламентских партий западноевропейского мира; это есть нечто гораздо большее, это - религиозное credo, самовернейший способ спасения человечества, идейный монолит, который можно только или принять, или отвергнуть. Во имя веры в программу лучшими представителями интеллигенции приносятся жертвы жизнью, здоровьем, свободой, счастьем".

Максимализм интеллигенции препятствует поднятию её образованности даже в тех вопросах, которые интересуют больше всего - в социальных и политических. Если цель и способ движению определены окончательно и бесповоротно, то, естественно, теряется интерес к ближайшим, непосредственным целям. Интеллигенция живёт в атмосфере ожидания социального чуда, всеобщего катаклизма, в эсхатологическом настроении. Отсюда - и презрение к обыденной жизни, героическое "всё позволено" незаметно подменяется просто беспринципностью во всём, что касается личной жизни, личного поведения. "...Интеллигентский быт ужасен, подлинная мерзость запустения: ни малейшей дисциплины, ни малейшей последовательности даже во внешнем; ...все вверх ногами; праздность, неряшливость, гомерическая неаккуратность в личной жизни, наивная недобросовестность в работе, в общественных делах необузданная склонность к деспотизму и совершенное отсутствие уважения к чужой личности, перед властью - то гордый вызов, то покладливость, - не коллективная, я не о ней говорю,  - а личная". Отсюда и проявившаяся в революции вакханалия насилия, экспроприаторства, массового террора.

Этот нигилистический морализм, связанный с неприятием универсальных норм и абсолютных ценностей, в основе которого лежит пафос служения земным нуждам народа, также подвергся в "Вехах" анализу и критике. Нигилизм ("жизнь в расколе с окружающей действительностью"), с одной стороны, породил раскольничью мораль с ее идейной нетерпимостью и фанатизмом, с другой стороны, подчинил нравственные нормы интересам политики, борьбы, целью которой объявлялось достижение справедливого распределения. Этот нигилистический морализм породил свой тип интеллигента, названный не без сарказма С. Л. Франком "воинствующим монахом нигилистической религии земного благополучия". "Нигилистическая религия земного благополучия" вытеснила "правду-истину" "правдой-справедливостью"; от истины потребовали стать "орудием общественного переворота": да сгинет "истина, если  от гибели ее народу будет лучше житься,... если она стоит на пути заветного клича "долой самодержавие". Истина раздвоилась на "полезную" и "вредную", философия - на "пролетарскую" и "буржуазную". А "правдоискательство" завершилось  построением системы, в соответствии с которой человек стал мыслиться свободным лишь при условии освобождения от политического и экономического гнета - от "внешних форм" рабства; духовное же творчество (основание внутренней свободы) было отодвинуто на "периферию" общественных ценностей.

С. Л. Франк опроверг и мнение о якобы религиозном характере русской интеллигенции, чего она сама лишь по недоразумению не понимает. "Если под религиозностью разуметь фанатизм, страстную преданность излюбленной идее, граничащую с idee fixe и доводящую человека, с одной стороны, до самопожертвования и величайших подвигов и, с другой стороны, - до уродливого искажения всей жизненной перспективы и нетерпимого истребления всего несогласного с данной идеей - то, конечно, русская интеллигенция религиозна в высочайшей степени. Но ведь понятие религии имеет более определенное значение..., религия всегда означает веру в реальность абсолютно - ценного, признание начала, в котором слиты воедино реальная сила бытия и идеальная правда духа. Религиозное умонастроение сводится именно к сознанию космического, сверхчеловеческого значения высших ценностей, и всякое мировоззрение, для которого идеал имеет лишь относительный человеческий смысл, будет нерелигиозным и антирелигиозным, какова бы ни была психологическая сила сопровождающих его и развиваемых им аффектов".

П. Б. Струве в своей статье проанализировал отношение интеллигенции к государству. Он был наиболее активным политическим деятелем среди авторов сборника, и не случайно критики "Вех" ополчились на него с наибольшей яростью. Будучи в молодости одним из представителей так называемого легального марксизма в России, Струве написал Манифест I съезда РСДРП. Эмигрировав в 1901 г. в Германию, он организовал еженедельник "Освобождение", вокруг которого сформировался "Союз освобождения", основа будущей конституционно-демократической партии, членом ЦК которой стал Струве. В 1905 г. он возвратился в Россию. В 1907 г. был избран членом 2-й Государственной Думы. Редактор ряда журналов либерального направления - сначала "Освобождения", затем "Полярной звезды", "Русской мысли", "Русской свободы", Струве в то же время занимался научными исследованиями, выступая как экономист, историк политической экономии, правовед, философ.

Главная характеристика мировоззрения русской интеллигенции, согласно П.Б. Струве, - это - противостояние государству. По убеждению Струве, интеллигенция с самого своего появления заняла враждебную по отношению к государству позицию, аналогичную той, которую в XVII и XVIII вв. занимало казачество. "Пугачевщина, - пишет Струве, - была последней попыткой казачества поднять и повести против государства народные низы. С неудачей этой попытки казачество сходит со сцены как элемент, вносивший в народные массы анархическое и противогосударственное брожение. Оно само подвергается огосударствлению...". С середины XIX в. "новым казачеством", по Струве, становится нарождающаяся интеллигенция. "Идейной формой русской интеллигенции является ее отщепенство, её отчуждение от государства и враждебность к нему". Эта враждебность и определяет основное содержание сознания интеллигенции. Наиболее очевидно это отчуждение от государства проявляется у анархистов - Бакунина и Кропоткина, однако, по словам Струве, та же позиция представлена в "разных видах русского революционного радикализма, к которому я отношу прежде всего разные формы русского социализма (...) марксизм с его учением о классовой борьбе и государстве, как организации классового господства, был как бы обострением и завершением интеллигентского, противогосударственного отщепенства".

В отличие от других авторов сборника Струве не отождествляет интеллигенцию и "образованный класс", так как ко второму причисляет часть духовенства и дворянство, сыгравшие в российской истории большую культурно-просветительскую роль. Интеллигенция же, проявилась в российской политической жизни, по мнению Струве, в эпоху реформ 60-х гг. XIX века и окончательно оформилась в революцию 1905-1907 гг.. По сути дела духовное рождение русской интеллигенции связано с ассимиляцией передовыми умами западноевропейских атеистических и социалистических идей. В этом смысле, полагает Струве, первым русским интеллигентом был М.А. Бакунин, идеи которого повлияли на мировоззрение Белинского, Чернышевского и др. Для отщепенства русской интеллигенции характерна не только противогосударсвтенность, но и его безрелигиозность, так как в жизни интеллигенции превалирует эмпирическое и рациональное начало. Струве, как и С. Л. Франк, отвергает попытку усматривать в анархизме и социализме русской интеллигенции религиозное начало, так как оно понимается в данном случае формально и безыдейно. "Не может быть религии без идеи Бога, и не может быть ее без идеи личного подвига," - утверждает он.

В конце концов, безрелигиозность и противогосударственность русской интеллигенции привели к революции 1905 -1907 гг., к подрыву политического строя и социального уклада самодержавно-дворянской России. Струве считал, что созидательная миссия русской интеллигенции могла бы состояться только в том случае, если бы она повела воспитательную работу в гуще народа, целью которой было бы формирование национальной личности. Вместо этого, удвоив свою энергию, интеллигенция повела борьбу с исторической русской государственностью и с социальным строем. "Никогда никто, - пишет Струве в статье "Интеллигенция и революция", - еще с таким бездонным легкомыслием не призывал к величайшим политическим и социальным переменам, как наши революционные партии и их организации в дни свободы. Достаточно указать на то, что ни в одной великой революции идея низвержения монархии не явилась наперед выброшенным лозунгом. И в Англии ХVII века, и во Франции ХVIII века ниспровержение монархии получилось в силу рокового сцепления фактов, которых никто не предвидел, никто не признавал, никто не "делал". Автор статьи выступает против тех, кто подменил тезис об объективности исторического процесса субъективными пророчествами о скорейшем наступлении социализма и возможности фантастического скачка "из царства необходимости в царство свободы". П. Б. Струве писал, что суть дела не в том, что революцию делали плохо, а в том, что ее вообще делали". Подчеркивая, что смысл его утверждения связан именно с понятием "делание", П. Б. Струве пояснял, что для него оно выражает неоправданное вмешательство в исторический процесс с целью его ускорения таким специфическим способом как "революционное взвинчивание рабочего класса", провоцирующее государство на террор.

Обращение авторов сборника к интеллигенции не оказало практически никакого воздействия на последнюю, и призыв к покаянию и "смене вех" повис в воздухе. В целом это было вполне логично, так как такой призыв был равнозначен призыву к интеллигенции перестать быть интеллигенцией. Несколько благожелательных откликов буквально потонуло в море критики и откровенной ругани, хотя успех сборника, ставшего на некоторое время настольной книгой для многих, был необыкновенным. За период меньше года вышло пять изданий "Вех"; за первые полгода после выхода первого издания на сборник отреагировало 70 газет и журналов, всего же за 1909-1910 г. было более 200 откликов. В вину авторам сборника вменялся (и вполне справедливо) пересмотр, а по оценке левых оппонентов, просто предательство революционных традиций русской интеллигенции, восходящих к Радищеву. Отношение к мировоззренческим вопросам "Вех" радикальной частью интеллигенции было квалифицировано как "веховство", как идеология "контрреволюционного русского буржуазно-помещичьего либерализма" (Ленин). Позже это наложило "вето" на весь круг поднятых сборнике вопросов, на сам сборник, на полемику вокруг него и на самих авторов: на многие десятилетия имена Бердяева, Булгакова, Кистяковского, Струве, Франка в числе многих других были забыты в нашей стране, а одновременно была забыта и стоявшая за ними философская система, исходившая из признания самоценности человеческой личности и ее внутренней свободы. Между тем только в контексте этой философской концепции понятна данная авторами критика интеллигенции, сформулированное отношение к революции, сама идея "вех" как необходимых нравственных и философских ориентиров на пути к справедливому обществу, пренебрежение которыми обесценивает и сам этот путь, и его конечную цель. Только в данном контексте понятен тот универсальный характер "Вех" и философский смысл содержавшейся в них критики.

Вот эти-то философские идеи интеллигенция в своей массе и не приняла: ее "кружковая часть", ядро которой к тому времени составляли левые радикалы, не приняла в силу того, что исповедовала марксизм; русский образованный класс не принял новой философской парадигмы в силу своей стихийной приверженности к материализму, в первую очередь к атеизму и здравому смыслу. Не последнюю роль сыграла и вера в политическую программу марксизма, ориентированную на установление справедливого общества и устранение социального неравенства; университетская научная общественность не прореагировала в должной мере на попытки защищать ее философские позиций, в силу ее непростого отношения с кружковой интеллигенцией, из которой вышли авторы "Вех". Русская интеллигенция в своей широкой массе была не готова к предлагаемой смене вех - ни философских, ни нравственных, ни политических. Один из лидеров интеллигенции, П.А. Милюков, в своём обстоятельном труде в защиту интеллигенции нарисовал идиллическую картину, в которой небольшое ядро русской интеллигенции неуклонно расширяется с течением времени и распространяет свои прогрессивные идеи во всё более широких народных массах, так что рано или поздно, видимо, все должны были стать интеллигентами. "Далее будет то же, что было раньше". Однако катастрофа 1917 года прервала этот идеальный процесс. Немного перефразируя Дж. Оруэлла (он сказал это о христианстве), можно сказать, что интеллигенция столетиями подпиливала сук российской государственности, на котором сидела, а когда её старания неожиданно увенчались успехом, вышло маленькое недоразумение. Внизу оказалась не мурава, усыпанная лепестками роз, а выгребная яма, затянутая колючей проволокой.

Читать дальше