Правила Жизни: Актёры

Первая часть - Правила Жизни: Писатели

Вторая часть - Правила Жизни: Режиссёры

Интервью пяти актёров..Никоим образом не предлагаю их сравнивать между собой. Просто решила подобным образом объеденить заинтересовавшие меня слова известных людей.




Гэри Олдман

Актер, 53 года, Лондон

Записал Ричард Ковингтон. Фотограф Гэвин Эванс Corbis Outline / RPG

Мою страсть и энергию часто принимают за злобу.
 

Меня воспитывали мать и две сестры, которые были много старше меня и к тому же довольно рано ушли из дому. Так что фактически я рос единственным ребенком в семье, и меня страшно любили.
 

Обычно бывает так: мужики в пабах несут бессмыслицу, а женщины на кухнях несут в мир здравый смысл.
 

Когда вы видите в кино, как люди отлично проводят время, как они напиваются, ширяются и купаются в деньгах, разве в этом есть какая-то драма? Это же тоска зеленая. Меня вот по-настоящему привлекает и захватывает война, ярость, которые царят у нас в домах. Это мне интересно, за этим я пойду в кино. И не важно, «Макбет» это или история неполной семьи. Это меня возбуждает, напоминает мне, что я человек. Стелла Адлер (звезда американского кино 1930-х, впоследствии учившая актерскому мастерству Марлона Брандо и Стивена Спилберга. — Esquire) как-то сказала, что дух разрушается и разъедается жизнью. Сколько бы лет ни длился наш земной путь, мы неизбежно приходим к потере родителей, к разводу, смерти, раку — все это отщипывает от нашего духа по кусочку. И только искусство может напомнить нам, что он у нас вообще есть.
 

Шекспир не писал подтекстов. Подтексты надо играть.
 

Когда я рос, насилие всегда было где-то рядом, на периферии. Дело в том, что мужья моих старших сестер... Я бы, конечно, не назвал их злодеями. И уж тем более я бы не назвал их гангстерами. Но они были ребята довольно отталкивающие. Такие люди — плоть от плоти питейной культуры. Для них ты становился мужчиной только в том случае, когда лет в 14-15 приходил в паб и начинал пить пиво, играть в дартс, рассказывать сексистские и расистские анекдоты, отпускать гомофобские замечания и все такое прочее. Ты должен быть пацаном из бара. Я старался играть эту роль, потому что на меня давило окружение, я хотел встроиться. И хотя по-настоящему хорошо мне вроде бы тогда не было, я всегда вспоминаю об этом с теплотой. У каждого из нас есть такой чемоданчик с говном, так ведь? И мы берем его с собой, куда бы ни отправились.
 

Я склоняю голову перед всем, что может отвлечь ребенка от PlayStation или Gameboy. Это само по себе маленькое чудо.
 

Никогда особо не любил комиксы, всякие там космические корабли, скафандры. Знаете, бывают такие дети... Вот, например, «Звездные войны». Мне кажется, это довольно жестокий фильм. Конечно, вся эта тема с Силой — довольно занятная. Что это? Духовная связь? Бог? Мой сын страшно любит первые три части. А вот меня под конец довольно сильно начинает раздражать этот резиновый Йода.
 

Когда мне было лет шесть или семь, у меня была пластмассовая гитара с лицами The Beatles. Я так думаю, сейчас за нее можно было бы срубить конкретно так бабла.
 

Сколько вы знаете фильмов, в которых видно, что режиссер точно знал, что он хочет снять? Я такие могу по пальцам одной руки пересчитать.
 

Люди часто думают, что могут полностью контролировать свою карьеру. Но далеко не все в жизни можно строить. Многое зависит от того, что подвернется.
 

Не думаю, что в Голливуде вообще понимают, что со мной делать. Когда речь заходит о романтических комедиях, мое имя наверняка оказывается в самом конце списка.
 

Если бы я в молодости не избавился от алкогольной зависимости, я бы тут с вами не разговаривал.
 

Лет в 13 я был буквально одержим классикой, одержим Шопеном, одержим игрой на фортепиано. Я тогда нашел где-то на чердаке пластинку Либераче (Владзи Валентино Либераче, американский пианист и эстрадный артист. — Esquire), и понеслось. Я скупал целые полки книг о Шопене. Иногда мне кажется, что еще тогда я не столько делал что-то, сколько изображал, что делаю. Я играл человека, который умеет играть на пианино. Потом я безумно увлекся боксом и Мухаммедом Али, он тогда как раз дрался с Джо Фрейзером. И я пошел заниматься боксом. Дрался я отвратительно. Но если бы вы посмотрели на меня в зале, вы бы сказали: «Да, этот пацан родился в перчатках». Я идеально воспроизводил все движения, колотил грушу, проводил филигранный бой с тенью, скакал через скакалку. Я бы мог играть боксера, но сам я боксером не был. Просто в то время такая у меня была страсть. Ой, а теперь я вот это попробую. Хочу быть боксером. Хочу быть пианистом. Хочу быть футболистом. Теперь я могу быть ими всеми, но страсть ушла. Я больше не люблю играть.
 

Когда мне предложили сыграть Бетховена, у меня было одно условие — не чудить с волосами. Тогда агент сказал мне: «Прочитай-ка сценарий еще разок».
 

У людей, у прессы сложилось довольно странное и неверное представление обо мне, проще говоря, срань какая-то. Я все время читаю об «умалишенном» или о «гении», о «переменчивом», «злобном», «сумасшедшем», «безумном» Олдмане. Наверное, дело в том, что люди напрямую ассоциируют меня с персонажами, которых я играю. У меня и правда есть способность к смене личин — хоть во сне могу переключаться. В актерской игре для меня нет ничего трудного. И любой актер, который говорит вам, что он становится тем персонажем, которого играет, либо лжец, либо диагностированный шизофреник.
 

С возрастом я замечаю за собой пугающую склонность к чудовищному занудству. Я с удивлением слышу, как говорю ровно те же вещи, которые говорили мои родители: «Убери комнату. Не спорь. Помой посуду». Или идешь, бывало, мимо сортира, а там — восьмилетний сынок: «Подними стульчак! Сколько раз можно повторять? Подними стульчак!»
 

Ленивый всегда работает вдвое больше. Нужно потратить побольше времени, но сделать все с первого раза. Пусть это займет столько времени, сколько нужно, иначе все равно придется все переделывать.
 

Я всегда говорю своим детям: «Можете сейчас меня ненавидеть, потом полюбите». Детей нужно цивилизовывать. В них сидит какая-то природная дикость, и если с ней ничего не делать, то года в 22 они придут к тебе, все покореженные, и скажут: «А ты где был, сука?»
 

Актерская игра в приземленном понимании начисто лишена интеллектуальности. Это эмоция, это чувство. Мне кажется, что в этом смысле я уже довольно давно потух.
 

Честно говоря, мне уже порядком надоело играть всяких засранцев. Я жажду комедии. Хотя опускать Индиану Джонса было довольно весело.
 

Нам дан кодекс, по которому нужно прожить жизнь. Мы не всегда ему следуем, но он есть.
 

Хотите верьте, хотите нет, но я все-таки сыграл больше хороших ребят, чем злодеев.
 

Джульетт Льюис

Актриса, 37 лет, Лос-Анджелес

Записал Сет Абрамович. Фотограф Элизабет Липпман (Elizabeth Lippman)
Seth Abramovitch . NYT / fotolink
 

Люблю, когда все немного невпопад.
 

Быть знаменитым – все равно что быть синей инопланетянкой. Одни такие: «Посмотрите на эту синюю инопланетянку, какая милая!» А другие такие: «О господи, не суйся ты к этой синей инопланетянке». Как бы они к тебе ни относились, в конечном счете ты всегда будешь для них синей инопланетянкой.
 

Никогда не стараюсь специально быть неряшливой. Просто мне не кажется, что идеальная прическа и идеальное лицо – это красиво.
 

У меня всегда была склонность к высокой драме. Но когда я была моложе, эта драма частенько просачивалась в мою жизнь и я попадала в не самые здоровые ситуации. Я имею в виду не только наркотики. Я тогда тусовалась с довольно непростыми людьми – настоящими отморозками, бандосами. Мне нужны были приключения, поэтому я оказывалась в ситуациях, в которых большинство людей никогда бы не оказалось. Но, так или иначе, я выжила.
 

Сниматься в кино иногда чудовищно скучно.
 

Ненавижу ходить на свидания. Это все равно, что кинопробы какие-то. Я, правда, на нормальные свидания и не ходила толком.
 

Если мы с Джонни Деппом и Лео Ди Каприо родились в одно время, это вовсе не значит, что мы все друг с другом спим.
 

Куда бы я ни сунулась, получается какой-то паноптикум на выезде. Я могу быть немного бестолковой, немного неотесанной, но умный человек меня все равно поймет.
 

Может, по мне и не скажешь, но я исключительно высокоморальная и заботливая, а в каких-то вещах страшная традиционалистка. Например, когда я была замужем, то обожала стирать. Потому что такова традиция, потому, что сама я росла без всего этого. Когда я росла, мы не садились обедать всей семьей, мы просто брали еду на кухне.
 

Сайентология позволяет мне не терять свои корни, оставаться на земле. Даже не знаю, почему люди считают ее догматичной. Я сама человек сомневающийся, но сайентология следует за моей непокорной натурой. Она заставляет думать, и мне это нравится. К тому же она очень практична.
 

Я иногда воображаю, какой буду лет в 80, – такая старушенция с кошками, знаете.

Кстати, она очень занимательно описана у Паланика в "Фантастичнее вымысла". Намного занятнее того же Мерлина Мэнсона)

Вигго Мортенсен

Актер, 52 года, Сэндпойнт, Айдахо, США

Записала Эми Уоллес. Фотограф Руди Уокс (Rudy Waks)
Text by Amy Wallace. Rudy Waks / corbis outline / fotosa.ru
 

Вы никогда не узнаете про меня всей правды. Это не нужно ни вам, ни мне.
 

Кажется, я впервые задумался об актерском мастерстве в восемь лет, когда на утреннике играл жопу дракона. Дракон был длинный, и нас было двое — я и еще один пацан. Ему достались голова и все родительские аплодисменты. А я сидел в жопе и думал: «Так вот что такое быть актером».
 

Ненавижу болтать про детство, семью, личную жизнь и прочее персональное дерьмо. Скажешь словечко, а потом жалеешь всю жизнь.
 

Похоже, я возглавляю список самых необщительных актеров. Что тут сделаешь? У меня не хватает времени для самого себя. Откуда у меня возьмется время для других?
 

В киноиндустрии есть лишь один стандарт, который мне по-настоящему нравится. Это стандарт для пресс-интервью — один час. В самый раз, чтобы наговорить ерунды и не дать журналистам подобраться к твоим внутренностям.
 

Кто-то считает меня секс-символом, кто-то считает меня седым пердуном, а мне самому не хочется разубеждать ни тех, ни других.
 

Мне не нравится титул «самый сексуальный мужчина из ныне живущих». Потому что он косвенно предполагает наличие сексуальных мертвецов.
 

Самые страшные люди — это те, которые пытаются понравиться всем.
 

Можно быть грустным. Или злым. Или раздавленным. Или безумным. И каждый раз можно найти для себя оправдание. Но нельзя быть скучным. Потому что для тех, кто скучен, не существует никаких оправданий.
 

Имеется у меня одна проблемка: совершенно не умею запоминать хорошие шутки.
 

Дикие кролики вечно лезут под колеса, как безумные. Даже странно, что за всю свою жизнь я сбил лишь одного. Это было поздней ночью. Что-то долбанулось о бампер, и я ударил по тормозам. Я сразу понял, что это кролик, и вышел из машины, чтобы удостовериться — жив он или мертв. Если бы кролик оказался жив, я бы, наверное, просто спихнул его с дороги — чтобы он оклемался и ушел в лес. Но он был абсолютно мертв. И я подумал: «Какого черта пропадать добру?» Так что я взял его с собой, а потом изжарил его на открытом огне. Кролик был толстый, вкусный, нажористый. И главное, я точно знал, что он свежий. Редкое ощущение, если ты привык отовариваться в супермаркете.
 

Актер — это сырое мясо, огонь под которым разводит режиссер.
 

Актерское мастерство — сомнительная добродетель. Ведь, как сказал Джозеф Кемпбелл (американский исследователь мифологии. — Esquire), главная привилегия жизни — это быть собой.
 

Чтобы почувствовать себя творческим человеком, совершенно необязательно делать что-то из того, что люди называют творчеством. Жизнь — это тоже творчество, упражняться в котором приходится каждый день.
 

О том, что нужно жить, не имея в голове тщательно простроенного плана, лучше всех сказал Роберт Луис Стивенсон. Он написал: «Благополучно проделывать путь — важнее, чем прибыть в пункт назначения». Это великие слова. «Благополучно проделывать путь» — вот что мне нравится.
 

Я всегда считал, что хорошие вещи сами найдут меня. Поэтому у меня нет никакого карьерного плана. Должен быть, наверное, но все-таки его нет.
 

Жизнь слишком коротка, чтобы, делая какие-то вещи, делать их плохо.
 

Я снялся в куче дерьмовых фильмов. Но если бы у меня была возможность прожить этот кусок жизни заново, я бы все равно в них снялся. Это хороший урок, а уроки пропускать нельзя.
 

Вообще-то я ленив. Но я знаю одну важную штуку: лень можно победить целью.
 

Мне кажется, что самый мудрый способ прожить жизнь — это постоянно готовить себя к неразрешимым проблемам, которые никогда не возникнут.
 

Что касается религии, то мой ответ будет таким же, как строка из «Листьев травы» Уолта Уитмена (американский поэт XIX века, основоположник верлибра. — Esquire): «В каждой вещи я вижу Бога, но совсем не понимаю его».
 

Меня восхищает, что в скандинавской мифологии праведникам не обещан рай. Единственная награда за праведность — уверенность в том, что ты прожил праведную жизнь.
 

Мы смертны, и мы ничего не можем с этим поделать. Но мы можем изменить наше отношение к этому.
 

Смерть грустна. И это забавно.
 

Ближе к пятидесяти я стал замечать, что я постепенно замедляюсь. Но меня это мало волнует. Ведь очень скоро это пройдет. Лет через 50 — точно.

Смерть — это не страшно. Скорее, не очень честно.
 

Для меня страх смерти — это не страх небытия. Это страх того, что я не успею прочитать все хорошие книги, увидеть все хорошие пьесы, посмотреть все хорошие фильмы и побывать во всех интересных местах.
 

Все, что ты можешь увидеть сам, ты должен увидеть сам.
 

Мне нравятся те, кто в любом месте может почувствовать себя, как дома.
 

Иногда, прежде чем спалить свой дом и перестать отвечать на звонки из прошлой жизни, стоит основательно подумать.
 

Люблю жить в лесу. Людей не видно, а это главное.
 

Я люблю ходить босиком. Нет, тут нет ничего такого — я не пытаюсь подпитываться от земли, как некоторые безумцы. Просто мне некомфортно в ботинках. Кажется, у меня самая маленькая коллекция обуви из всех голливудских звезд. Но мне на это плевать.
 

Наплевательское — вот какое у меня отношение к деньгам. Все, что я могу сказать, — это то, что я полностью согласен с Черным Лосем (прорицатель и шаман из племени сиу, 1863-1950. — Esquire). Он сказал следующее: «Тот, кто прилепился к ценностям этого мира, живет в невежестве и пожираем скользкими змеями своих страстей и желаний». Что тут добавить?
 

Работа и заработок сегодня воспринимаются слишком серьезно. Думаю, практически никто уже не может сказать: «Знаете, я сейчас посередине отличной книги, так что давайте перенесем встречу на завтра». Вот что хреново.
 

Денег должно хватать на еду, детей и путешествия. А все остальное — это уже лишние деньги.
 

Каждый раз, когда у меня заканчиваются деньги, жизнь обязательно подбрасывает мне что-то. Так и живу.
 

Мне уже далеко не двадцать три, так что у меня нет никаких планов относительно того, чтобы сделать еще двадцать хороших фильмов.
 

Черт, а ведь я не играл в театре уже больше 20 лет. Вот что действительно страшно.
 

Пожалуй, я не сыграл ни в одной комедии. Думаю, это замкнутый круг: мне не предлагают комедии, потому что я себя в них не зарекомендовал. А я себя в них не зарекомендовал, потому что мне их никогда не предлагали.
 

Я вот что думаю: не можешь сделать по-честному — вообще не берись.
 

После «Властелина колец» писем от поклонников стало так много, что я просто перестал на них отвечать. По-моему, это честно: на всех у меня не хватит времени, а отвечать некоторым выборочно — значит обидеть всех остальных.
 

Когда выходит моя новая книга (Мортенсен — автор ряда книг, где помимо стихов содержатся его фотографии и картины. — Esquire), и я раздаю автографы, на встречу приходят, как правило, те, для кого я — звезда «Властелина колец». Они приходят за автографом актера, и им плевать на автограф поэта. Но меня это не волнует. Ведь если они получают в руки мою книгу, полдела уже сделано.
 

Пожалуй, больше всего я уважаю тех, кто приходит на встречу вовремя.
 

Я люблю сладкое. И что такого? Шоколад вообще, по-моему, полезен для пищеварения. А даже если нет, я все равно ем его очень много, особенно горького.
 

В мире нет более воодушевляющей вещи, чем риск.
 

Мне жалко, что люди забыли простую истину: в твоем последнем костюме не будет карманов.
 

В детстве я хотел быть викингом.

 

Тим Рот

Актер, режиссер, 50 лет, Лос-Анджелес

Записала Шейла Робертс. Фотограф Каудио Карпи Corbis Outline / Fotosa.ru
 

Боже, как я устал от всех этих приглашений на Пурим!
 

Меня часто принимают за еврея. Так получилось, что после войны мой отец сменил свою английскую фамилию Смит на еврейскую Рот. Он был со странностями, мой отец. К примеру, большую часть жизни он был истовым коммунистом и вышел из партии только в конце семидесятых. На войну он ушел в 17 лет — наврал про возраст и его отправили в авиацию. Он стал хвостовым стрелком и делал кучу безумных и отважных вещей, про которые он мне иногда рассказывал. Но, если честно, я никогда не обсуждал с ним смену фамилии, и все, что я могу предположить — это был его способ отдать дань тем евреям, кто погиб во время войны. А я стал Ротом уже по инерции.
 

Моей первой ролью в кино была роль скинхеда. Я тогда слонялся по Лондону, перебивался какими-то временными заработками — как, собственно, все начинающие британские актеры. Помню, я ехал на велосипеде, и у меня спустило шину. Дело было в Южном Лондоне, недалеко от театра, где я подрабатывал. В общем, я отправился к ним за насосом. Насоса у них не оказалось, но зато выяснилось, что в этот момент проходят пробы на «Сделано в Британии» (телесериал режиссера Алана Кларка. — Esquire). Кто-то спросил меня: «Побреешься наголо, если что?» И я сказал: «Конечно».
 

Я уехал из Англии только потому, что для меня там не нашлось работы.
 

Никогда не смогу избавиться от мысли, что живу заграницей.
 

Хорошего скульптора из меня бы точно не получилось.
 

Я актер. И это все, что я умею. Так что если я когда-нибудь просру свой талант, то все — считайте, что я в жопе.
 

Мне было что-то около 17, когда я решил стать актером. Естественно, у меня не было агента, так что я просто решил лично написать всем самым известным режиссерам. Вначале я планировал действовать с размахом, но потом ограничился следующим списком: Кубрик, Скорсезе, Трюффо и Коппола. У меня был фотоаппарат со штативом и дистанционным спуском, так что я наснимал своих фотографий и сел писать письма. Типа: «Дорогой мистер Коппола, мне, честное слово, нравятся все ваши фильмы, и если вам нужен английский актер, то я к вашим услугам». В общем, я написал что-то такое, положил в конверт, отослал его и, кажется, полностью забыл об этом. Потом прошла целая куча лет, и я оказался в Америке. Меня позвали на пробы к Копполе. Он тогда собирался снимать «В дороге» по Керуаку (нереализованный проект Копполы. — Esquire), и меня пригласили попробовать себя на роль Уильяма Берроуза. Мы встретились с Копполой в церкви, и вдруг вместо приветствия он сказал: «У меня для тебя есть кое-что». Он полез в сумку и достал мое письмо. Это было то самое письмо, которое я написал кучу лет назад. И оно было написано разными цветами — такая у меня тогда была ручка. Это было что-то невероятное. А Фрэнсис посмотрел на меня и сказал: «Знаешь, а ведь я храню абсолютно все. Нет, в самом деле, — каждую мельчайшую вещь».
 

Когда ты работаешь с Копполой, у тебя день идет за неделю.
 

Как можно сравнивать Полански и Кубрика? Я предпочитаю держаться как можно дальше от таких сравнений.
 

Я заметил странную штуку: у плохих режиссеров можно научиться большему, чем у хороших.
 

Чтобы снять хороший гангстерский фильм, совершенно необязательно пересмотреть «Убить Картера» (триллер 1971 года с Майклом Кейном в главной роли. — Esquire) 150 раз. Но это тоже помогает.
 

Многие критики обвиняли «Бешеных псов» в том, что на экране пролилось слишком уж много крови: как будто крови в человеческом теле не девять пинт, а все четыре галлона (4,25 литра и 15,14 литра соответственно. — Esquire). Тут я могу сказать только одно: в конце каждого съемочного дня кровь с меня смывали при помощи шланга.
 

Когда мне присылают сценарий и сообщают, что мне предстоит прочитать что-то между «Криминальным чтивом» и «Бешеными псами», я отправляю его в помойку не раздумывая.
 

Я знаю, что благодаря «Обмани меня» (сериал, в котором Рот играет психолога. — Esquire) я выгляжу на экране как человек, способный решить любую проблему. Но это очень далеко от правды. Как мне кажется, примерно так же дела обстоят и со всеми остальными экранными героями. Школьные хулиганы здорово испортили нам детство. Я, конечно, не знаю про других, но у меня в детстве был очень простой метод решать проблемы: сматывайся и отсиживайся.
 

Вдохновение нужно черпать в том, что тебя пугает.
 

Я всегда очень неуютно чувствовал себя в перерывах между фильмами. Думаю, это идет от традиционного английского страха — страха безработицы.
 

Всю жизнь хотел сыграть кого-нибудь с длинными усами.
 

Меня всегда смешил XVIII век: большинство мужчин этой эпохи выглядят на портретах как трансвеститы, причем не просто как трансвеститы, а как особый их сорт — трансвеститы-дешевки. Правда, я прекрасно понимаю, что у каждого из них была шпага, и убивали они не задумываясь.
 

Мне кажется, что если бы сегодня возродили дуэли, очень мало людей воспользовались бы этим орудием для сведения счетов с подонками. Люди стали трусливее и уживчивее — тут и говорить не о чем.
 

Люди всегда запоминают злодеев лучше, чем героев. Поэтому я всегда стремился играть злодеев.
 

Ненавижу, когда на экране у актеров слишком уж белые зубы.
 

Я практически ничего не могу сказать по-румынски.
 

Одно я знаю наверняка: если тебе предлагают поработать сверхурочно — отваливай.
 

Жизнь — это не миска с черешней.

 

Уиллем Дефо

Актер, 55 лет, Нью-Йорк, Рим

Записал С.Т. ВанЭйрсдейл
Фотограф Хавьер Торрес-Бакетта corbis outline / fotosa.ru
 

Нет во мне ничего странного — просто парень из Висконсина.
 

Любую жизнь можно уместить на одном листе бумаги.
 

Я родился в Эплтоне — это в Висконсине, и вот что я скажу вам: американский Средний Запад — это не то место, где вы легко встретите интересных творческих людей с интересными творческими идеями. Там люди ходят с дробовиками.
 

Лет в 14 я стал посещать курс драмы при Университете Висконсина, но очень быстро меня выперли оттуда. Все дело в том, что я взялся снимать пробный фильм, и по задумке в нем была серия интервью — с нудистом, сатанистом и драг-дилером. Я снял все это за один день, а когда сел монтировать, вдруг понял, что ужасно хочу есть. Короче, я бросил все и пошел обедать. И в этот момент в монтажную притащился какой-то важный хряк и сел смотреть отснятые материалы. Судя по всему, увиденное не впечатлило бедолагу. Потому что, когда я вернулся с обеда, монтажная была закрыта, а я был отчислен. Вдобавок к этому, пока я шел домой, они позвонили моим родителям и сказали, что я занимаюсь тем, что снимаю порно. Короче, из этого курса драмы я вынес немного: никогда не уходи на обед, пока не закончил монтировать.
 

Я никогда не ходил к психотерапевту, хотя — Бог свидетель — есть множество людей, которые хотели бы меня к нему отправить.
 

Я из тех людей, кто, выходя на гребень моста, всегда думает о том, чтобы прыгнуть вниз, чувствуя нестерпимую щекотку в самой середине горла.
 

Женщинами я стал интересоваться, когда мне было около 14 лет. Довольно поздно, как мне сейчас кажется. В 14 лет я связался с одной девчонкой — ее звали Венди Уитт — и мы отлично провели пару лет. В родительском доме была комната с телевизором, которая почиталась как что-то очень приватное: если ты заходил туда, тебя никто не беспокоил. Так что если я приводил девушку домой, мы сразу шли с ней в эту комнату, не боясь, что туда кто-то зайдет. Уверен: моим родителям было абсолютно все равно, смотрим мы там телевизор или трахаемся. Полагаю, что строго как медики, они считали, что трахаться дома — это лучше, чем трахаться в машине. Храни их Господь. Глупо репетировать любовные сцены.
 

У меня никогда не было близких друзей среди мужчин. Наверное, все потому, что в детстве у меня было пять сестер — и от них я узнал гораздо больше, чем от родителей. Они были весьма раскрепощены сексуально, мои сестры. Я бы даже сказал — развращены. Что такое минет и куннилингус, я узнал в районе шести лет. Помню, я все спрашивал их: «Но ведь так поступают только плохие люди, да?» А сестры смеялись.

 

Брак кажется мне чем-то очень важным.
 

Свою жену (итальянская актриса и режиссер Джада Колагранде. — Esquire) я встретил на улице в Риме. Это было в 2004 году. У нас были общие друзья и все такое, но заговорили мы с ней почему-то именно на улице. В общем, мы решили пожениться в тот же день. Мы просто обедали, и я сказал: «А давай поженимся?» Я позвонил в мэрию, и они сказали: «Если вы явитесь сюда в течение пары часов, вы сможете только оставить заявку — а поженят вас уже завтра». В общем, мы бросились туда, оставили эту чертову заявку, а на следующий день нас действительно зарегистрировали. Чтобы обтяпать дело, им потребовалось всего два свидетеля, и это были наши лучшие друзья: мой управляющий и ее монтажер.
 

Кто-то сказал мне: твой адвокат по бракоразводному процессу всегда должен быть красивее твоей бывшей жены.
 

Моему сыну (сын Уиллема Дефо рожден от театрального режиссера Элизабет ЛеКомпт, с которой Дефо прожил 27 лет, не состоя в браке. — Esquire) уже давно за двадцать, а я ни разу не говорил с ним о женщинах. Пусть разбирается сам.
 

Фильмы — как дети. Ты сделал их, показал их публике, забыл о них. Но рано или поздно они все равно вернутся к тебе — либо что-то потребовать, либо что-то отдать.
 

Я никогда не пытаюсь осмыслить сценарий мозгом. Я взаимодействую с ним при помощи кишок и прочих внутренностей.

Стать актером несложно. Умение не стесняясь поссать в большой компании — это уже кое-что.
 

Слово «притворяться» мне нравится больше, чем слово «играть».
 

Больше всего на свете я хочу научиться лгать на интервью. Просто ради игры, чтобы не выглядеть занудой. Но сидящий внутри меня маленький висконсинский пуританин вечно грозит мне своим пальчиком. Лицо может быть каменным, но ум должен быть гибким.
 

Мне кажется, люди даже не пытаются разглядеть во мне нормального человека. А ведь я нормальный человек. Мой шрам — это шрам от ножа. От чего еще шрамы бывают?
 

В Висконсине — там, где я, напомню, родился, одежду не меняют по три дня, не бреются и не расчесывают волосы. Это суровое место, и я уже давно отослал ему свой прощальный поцелуй. Но я должен признать, что время от времени в этом чертовом месте все же мелькала красота. Эту красоту можно было застать на реке — Фокс-ривер — так она называется. Я много рыбачил, когда был пацаном. Таскал щук, судаков, окуней. Выходил на середину реки в алюминиевой лодке, цеплял наживку, забрасывал. У меня не было никакого дерьма, никакой суперблесны из телевизора — все по-настоящему. Черт, там и правда было что-то прекрасное — по крайней мере, до тех пор, пока они не построили этот бумажный комбинат. Вы знаете, что это такое — бумажный комбинат? Это значит, что закаты становятся божественными, как в Нью-Мексико: пурпурные, лиловые, алые. Но это все из-за того дерьма, которое они начинают выбрасывать в атмосферу, как только выходят на проектную мощность.
 

Чем старше ты становишься, тем проще, оказывается, заплакать.
 

Закат всегда подступает незаметнее, чем рассвет.