Как учить историю

Техника безопасности: опыт учителей. Прожект «единого учебника истории», как и другие исторические споры в России, — это реакция на конфликтность нашего настоящего, расколы в обществе, «холодную гражданскую войну». Понятно: слово «история» ведь обозначает не только науку и школьный предмет, но и национальную мифологию, которая у нас разорвана событиями  прошлого тысячелетия. Уникальна ли эта проблема для России? Как именно рассказывают о сложных периодах своей истории школьные учителя в других странах?

«Битву при Садовой выиграл прусский школьный учитель» — крылатая характеристика решающей битвы Австро-прусской войны, причем в несколько иной формулировке, принадлежит малоизвестному широкой п ублике профессору географии из Лейпцига Оскару Пешелю. А приписывается вот уже полтора столетия легендарному прусскому канцлеру Отто фон Бисмарку.

История — не то, что было на самом деле, а то, как об этом рассказано. И рассказано прежде всего школьным учителем истории, который лучше, убедительнее, ярче объяснил прусским юнцам, через пару лет вставшим под ружье, что именно их маленькому княжеству богом и судьбой предначертано объединить Германию, а потом поведал их детям, что великий Бисмарк не только возглавил процесс объединения, но и уловил важную роль школы.

Со времен Просвещения история на Западе начинает заменять религию в качестве основы идентичности. Если в прежние времена риторической, пропагандистской основой сиюминутной политики служило «божественное право», то в последние два столетия на его место пришло право историческое.

Деяниями предков — реальными или мифическими — меряют сегодняшние права потомков.

Классический пример использования аргумента от истории в международной политике — создание современного Израиля. Его права на палестинские земли были обоснованы идеологами сионизма, а потом признаны международным сообществом потому, что некогда именно там проистекала древняя история части еврейского народа, зафиксированная в священных книгах и  прервавшаяся два тысячелетия назад. Представьте, далёкие потомки скольких народов могут сейчас потребовать для себя создания национальных государств по этому принципу?

По сути, история в современном обществе исполняет роль своеобразной политической религии. Даже историко-политические метафоры имеют явно метафизическое наполнение: «дух предков», «душа народа», «священная дата»... И «жрецы» этой просвещенческой веры даже не историки, а обычные люди.

Основу массового исторического сознания составляет то, что было рассказано на уроках истории в школе, приправленное в дальнейшем разного качества комментариями в СМИ, телешоу и кинофильмах.

Проблема в том, что в истории каждого государства есть сюжеты, вызывающие бурные споры по сей день. Как правило, они касаются гражданских конфликтов внутри страны или войн с другими странами. Причем чем менее стабильна ситуация сейчас, чем острее и непримиримее споры о настоящем и будущем, тем сильнее в оспаляются национальные травмы прошлого. Неудивительно, что Россия сегодня — страна с «горячей» исторической памятью.

Идея единого учебника истории, давно витавшая в воздухе, а теперь официально одобренная главой государства, отчасти была ответом именно на этот вызов — сформировать единый национальный исторический нарратив, дабы раз и навсегда прекратить по крайней мере самые болезненные споры о прошлом: Петр Великий прорубил окно в Европу или сумашедший кровавый тиран, большевики совершили переворот на иностранные деньги или великую социальную революцию, Сталин — кровавый тиран или заботливый хозяин?

Решим строить либеральную диктатуру по западному образцу — будем восхвалять одних деятелей, осуждать других, постепенно забывать третьих. Решим, что нам больше подходит социализм и развитие, — многие поменяются местами. Пока же вопрос о будущем повис в воздухе, мы все равно обречены на постоянные «или — или» и бесконечные «да, но». Судя по комментариям, периодически доносящимся от членов группы по созданию единого учебника, таким он и будет.

Германия. Детям — только о холокосте

— Несмотря на распространенное мнение, для школьников холокост не является старой и пыльной темой, — школьный учитель из Баварии уверяет, что преступления нацизма по сей день будоражат память юных немцев. — Многие реагируют на нее живо и заинтересованно. Учеников поражает размах ужаса. Интуитивно они понимают, что имеют дело с ужасным преступлением. Они хотят знать больше, чем знают из фильмов типа «Список Шиндлера».

В этой благостной картине, однако, не обходится и без темных пятен.  Многие выходцы из России жалуются на то, что их детям подробно говорят об Освенциме, но почти ничего, к примеру, о блокаде Ленинграда. Почти ничего не говорится о геноциде славян. Холокостоцентризм имеет свои отрицательные стороны.

Ленинград. Жертвы первых обстрелов города немецкой артиллерией.

Украина: меж двух огней

— Мне кажется, у россиян подход к изучению истории несколько отличается от нашего, — киевский учитель Григорий Лысенко уверен, что за двадцать лет раздельной жизни даже методология преподавания на Украине и в России успела измениться. — Если у нас стараются п ередать историю, не уходя от трагических вопросов, то в России сглаживают острые углы и «причесывают» в опросы, которые провоцируют дискуссии. Как историк я с этим не очень согласен, но такой подход мне ближе как педагогу.

По собственным словам, на уроках он стремится к максимальной политкорректности. Вот, например, противостояние Украинской повстанческой армии и НКВД, когда предки нынешних его учеников сражались по обе стороны баррикады:
— Стараюсь раскрыть этот материал с точки зрения обеих сторон. У каждого тогда была своя правда, каждый отстаивал свои интересы. Стараюсь вызвать у детей сочувствие к трагичности той ситуации, а они пусть решают, на чьей стороне правда и можно ли дать этому однозначную оценку.

Кое-что, однако, даже в этой подчеркнуто политкорректной беседе выдает некоторые особенности современного украинского исторического бытия. К примеру, Голодомор изучается отдельно, а вот такой малоприятный для антисоветской Украины факт, как волынская резня поляков украинцами в 1943 году, особенно не упоминается.

США: как научили родину любить

В Америке нет единого стандарта преподавания истории, каждый штат, а в отдельных случаях и сама школа вырабатывает собственную программу преподавания истории, которые, однако, в основе своей различаются не так уж и сильно. Действует стандарт похожий на немецкий, одни исторические события всечески выпячивают и преувеличивают, про другие почти не вспоминают.

Как это получается, мы спросили у школьного учителя с тридцатилетним стажем Майкла Локкета. Афроамериканец, в 60-е он был активным участником борьбы за гражданские права. И по сей день Локкет убежден, что в США с куда большей охотой говорят о свободе и индивидуализме, чем о рабстве, уничтожении индейцев и бесправном положении чернокожих на протяжении более чем ста лет после окончания Гражданской войны, которая формально якобы привела к их освобождению:

— Американская история, как, я подозреваю, и история других великих наций, изучается, так сказать, с «героической перспективы» — как история великих людей, которые одолели и дикарей-индейцев, и британских колонизаторов, чтобы основать великую страну. С другой стороны, в какой-нибудь южной школе вы до сих пор можете услышать интерпретацию нашей Гражданской войны как агрессии Севера против Юга. Но все герои. Главное — все поголовно герои.

Сам учитель Локкет пытается как-то разнообразить эту поистине голливудскую историю.

— Главное, что я пытаюсь донести до своих учеников, — это что до прибытия на Американский континент е вропейцев он уже был полностью заселен. И пусть цивилизации, жившие здесь, не знали ни колеса, ни технологий обработки металла, они были вполне р азвиты и уж точно не заслуживали уничтожения.
Это, по сути, авторский курс. Не все американские учителя могут себе это позволить: на протяжении большей части карьеры Локкет работает в частных школах, а это всего 10% от общего числа американских образовательных учреждений. И здесь свои п роблемы:

— Родители моих учеников платят примерно 40 тысяч долларов в год, а в семьях, где могут себе такое позволить, как правило, не очень в курсе, что такое борьба рабочих за свои права, зачем нужны профсоюзы и что такое марксизм — ну, кроме как «вселенское зло».

В остальных 90% американских школ учитель, как правило, должен довольно строго следовать даже не с амой программе, а спускаемым сверху требованиям ежегодного теста, по итогам которого определяется его квалификация: грубо говоря, чем лучше его ученики написали тест, тем выше будет его зарплата в следующем году.

Кстати, определение «голливудская» неслучайно. Роль кинематографа в формировании исторических представлений американцев трудно переоценить.

По словам Локкета, что попадет в школьную программу, а что останется за ее пределами, в значительной степени зависит от политической конъюнктуры.

Напоследок несколько раз спрашиваю про войну во Вьетнаме. Похоже, даже самые продвинутые  американские педагоги не интересуются внешней агрессией своей страны. 

Какая история нам нужна

В каком смысле «нужна» — история же есть, то есть была? И да, и нет. Когда рассказывают истории, сюжеты, сказки, в том числе и о прошлом, то, чтобы рассказ был связным, за ним стоит обычно какая-то структура, общая мысль, «концепция» (факты могут быть одни и те же, а способы их сочетания в рассказе — самые разные). 

Виталий Лейбин, Дмитрий Карцев